Актуальная литература, поэзия, проза, музыка, актуальное искусство, digital-art, flash анимация, новости культуры,| Тайнинка.ру

Снилось Никамурито, что входит он на кухню своей бабки, и застает там деда сидящим за столом, дед угощался копченым салом, и пил чай из круклого стакана, он не мог пить из кружек с тех самых пор, как в госпитале, в сорок пятом, каждое утро наблюдал за прикованным к кровати молодым человеком, справлявшим в кружку малую нужду. Со дня смерти деда прошел уже добрый год, а Никамурито чувствовал себя неудобно. Спросить у покойника, каким образом ему удалось превозмочь свое положение, это все равно, что рассуждать с проституткой об основах пуританской морали.

 

- Проходи, не бойся, - сказала бабка, - я же говорила вам, что дедушка часто навещает меня.

- Это правда, - подтвердил дед. - У меня есть хорошие знакомства, и я на относительно вольном положение. Я тут заплатил за тебя пару долгов, и сунул штуку заму декана. Это на первое время.

- Спасибо огромное, - ответил Никамурито, - у меня жуткие проблемы с капустой, но это мое обычное состояние.

- Поедем, поговорим с Кокорой. У неё есть место оформителя. Ты хорошо режешь печати?

Кава и его мертвый дед вышли на улицу, к зеленой "Победе". Дед сел за руль.

- Садись назад, - дед вдохнул столь любимый им запах бензина. - Я ведь живу за счет чего-то. Не хочу, чтобы за счет тебя.

 

Кокора была похожа на хозяйку смерти, начальницу крематория. Такая же огромная, с инфернально красными губами, но халат на ней был белый, и пахла она легкой Францией. Кава подписал договор, и получил аванс.

 

Вернулись домой. Кава уже привык к тому, что дед ни жив, ни мертв, что говорит он немного странно, и может повернуть голову на сто восемьдесят градусов. Пили кофе, ели апельсины.

- Я люблю тебя, - улыбался дед, - ты похож на меня. Я в пятнадцать сбежал от родителей с тридцатилетней еврейкой из Одессы. Потом был беспризорником. Это все ложь, что беспризорники были бедными. Мы много торговали. Я каждый вечер пил шампанское, а мяса у меня было больше, чем у секретарей ВЦИКа.

 

В кухню вошел отец Кавы. Алкоголик и неудачник, изможденный язвенник, он был сейчас нарочито прикинут. На нем была купленая дедом еще при жизни пиджачная пара и галстук, строгий и малиновый. Однако малиновые бугры на его лице, вызванные центнерами спиртного, светились ярче обычного.

 

- Василий Андреевич! - захлебнулся в приторном негодование отец. - Как вы можете! Мы в курсе ваших махинаций, которые идут в разрез со всеми принципами морали, но зачем растлевать мальчика? Вы всю жизнь нарушали законы общества, а после смерти делаете то же самое с законами природы. А Кава привыкает к тому, что ему помогут всегда и везде, если не люди, то нелюди. Вы же знаете, ожидание помощи из ниоткуда - есть болезнь всякого славянина. Сколько юношей свернули себе шею на этом пути!

 

Дед глядел на отца снизу вверх, с тем стиснительно гордым выражением лица, которое свойственно всякому простому человеку, наткнувшегося на интеллигента, призывающего всех соблюдать приличия. Образованность всегда вызывала у деда какую-то трепетную, белейшую зависть, и застенчивое уважение.

 

Дед, позвякивая ложечкой в стакане, принялся таять в воздухе, но не забыл напомнить при этом Каве.

 

- В серванте коробка конфет. Не забудь отнести Кокоре, когда выйдешь на работу.

 

Кава посмотрел на отца. На лице у того растерянность странным образом сочеталась с верой в собственную правоту.

 

- Дурак ты, батя! - произнес Кава отчетливо, и проснулся.