Актуальная литература, поэзия, проза, музыка, актуальное искусство, digital-art, flash анимация, новости культуры,| Тайнинка.ру

С новым тебя, Никамурито, предновогодним утром. Вот и окна запотели по такому случаю. Это всегда было так важно для тебя, капли на стекле, чистое белье, и запах шарлотки на скорою руку. Кушай, Кавочка, не обляпайся, как говорил безбородый малороссийский джин по кличке Хоттабыч, разливая по тонким японистым рюмарикам ароматный семидесятиградусный, на еловой коре настоянный, самогон. "Кушай, детка, не стыдись, ведь таблетка это жизнь!" - именно таким образом изложил мировоззрение свое Дик Вилли Кий, подонок незнатного рода, украсив этой сентенцией презентованный Цоце Фельдману справочник по психостимуляторам. И еще белые, почти прозрачные яблоки в украинском саду, где качался ты на подвешенной к яблоне кровати, от души постреливая из мужественной рогатки по жирным, видавшим виды индюкам.

Галка в этот момент, очевидно, тоже проснулась в своей постели. Ой, только в своей ли? В другое время и в другом месте ответил бы Кава: "Какая хрен разница?" Но не сегодня и не сейчас, ибо последний раз посещала дама эта кровать его две недели назад. Хотя и это не столь страшно, ибо куда не заведет авантюриста природного скитание по койкам ближних своих. Страшно то, что предмет Галкиных сексуальных откровений последнее время жестко персонифицировался, и далеко не Кава является предметом оных.

Знали мы времена лучшие, и лишь холодный анализ станет утешением нашим. Что же именно во времена минувшие заставляло Галку, женщину, будем честны, далеко не похотливую, насиловать натуру свою, и, не побоимся этого громкого слова, давать Каве чуть ли не раз в три дня. Что питало любовь неземную, и что повернуло от нас оглобли свои сегодня на пи радиан.

 

Очень много слов различных в языке русском, и лишь одно станет ответом на вопрос заданный: "ЧАВКАНЬЕ!"

Именно чавканье. То бишь характерное невербальное сопровождение процесса взаимного потребления. Всякий человек, небезразличный к себе самому, ценит, когда жрут его с аппетитом.

 

А помнишь, как на азовском юге врывался ты с нарочитой грудой свежайших фруктов в полутемную каморку, где ленивая до того, что лень сходить на пляж, и голая оттого, что лень одеваться, плюс голодная оттого, что голой во двор не выйдешь, лежала она, по хорошему тюленья. Ты высыпал на простыни принесенное, и, стряхнув самого себя, смотрел, как исчезают в ней, превращаясь в неё, мокрые, очищенные от горьковатой кожицы персики, хрупко резиновый виноград, истекающие подводнолунные ломтики дыни. Да мало ли еще аттракционов натыкано вокруг процесса совокупления.

Все поржавело, все рассыпалось, так какого же черта не бежишь ты, высокомудрый Никамурито, от этой задастой ленивой самки? Чего ждешь ты? Какого хрена позволяешь ей глумиться над своей могучей и священной похотью? Мало ли женщин, достойных натиска твоего, мало ли задниц, алчущих ласк твоих? И еще один параллельный вопрос, что именно имеют в виду люди, когда с безумством, лучшего применения достойным, встречают радостно начало нового календарного цикла?

Однажды, восседая в позе лотоса среди подушек, жен, попугаев и тонкого елового духа гашиша, отдыхал Никамурито, принимая гостей в процессе сладкого отсутствующего поглаживания серого египетского котенка. Находясь среди гостей, Д. З. долго наблюдал за тем, как вел себя кот на коленях у Кавы, наблюдал и оттачивал идею новую.

 

- Отличная мысль, - произнес Д. З. - давай сделаем из котенка этого кенгуру.

- Каким образом? - заинтересовался Кава.

- Свяжем передние лапки ему суровой ниткой и он, волей-неволей, станет передвигаться характерными прыжками, остальное завершит свойственная всему живому способность к адаптации.

- Так ведь котенок, он же хороший.

- А кенгуру, оно что, плохое?

 

Такова специфическая логика творцов. Единственный действующий фактор создания сущего, когтистая лапа энтальпии. Это явление заставило людей покинуть эдемские кущи, Моисея изойти напрочь из Египта, оно же поведет нас и дальше в пустопорожнюю мерзость межзвездных клоак. Можно запретить друзьям своим обижать присущих тебе котят, но не остановить человечество на его победном, и в чем-то очень веселом пути в непригодные для бытия пространства. Так что пройди до конца, Кава Никамуро Сюдзей, весь нелегкий путь героя-любовника.

 

Раздался звонок, и в комнату ввалились Цоца Фельдман и Данила Колокольчиков. Никамурито в этот момент мыслил уже глубоко позитивно. Он распихивал по карманам капитал и застегивал молнию на брюках, ибо не застегнув, не расстегнешь.

 

Никамурито любил женщин, пропитанных чадом бытия. Он обожал шлюх и женщин в возрасте. Цоца же Фельдман испытывал болезненную тягу к женской чистоте, плавно переходящую в педофилию. Данила любил свою жену.

 

Женщины интересовали Каву как явление, инперсонально. Он умел беседовать с ними, находя ответы на вопросы свои в линиях тела собеседницы.

 

- Послушай, Кава, - осведомился как-то Поручик, -  никак не пойму, ты просто тихоокеанский залупоносец, или имеешь метафизическую цель?

- Видишь ли, - ответил Никамурито. - Человек - животное, доказавшее свою полную несостоятельность  в социальном плане. Мне эта проблема глубоко небезразлична. Я потратил несколько лет на изучение древисиноведения и палеоботаники для того, чтобы придти, наконец, к интересному выводу. Человек, как и большинство высших скотов, - существо прайдовое. Вот и  собираюсь я сколотить какой-никакой прайд. Так сказать, зародыш нового общества.

 

- А хорошо ли, - спрашивала Муся, - спать с разными девушками, уж не гарем ли это?

- Не гарем, но прайд, - поучал Кава. - В гареме женщины необразованны, ограничены и подавлены. А в прайде весело, все дружно бегают по прерии и развлекаются в пределах, ограниченных инстинктом. Таковое положение вещей ведет к сплоченности, повышению общего интеллектуального уровня и безмятежности времяпровождения. Вот, например, если бы ты не спарилась со мной, кто дал бы тебе прочесть Алехо Карпьентера?

- Ты умнейший человек, - отвечала Муся, - просто выдающаяся личность. Знаешь ли ты, что у Котофеева член длиннее твоего на два сантиметра?

- Если ты, Мусенька, будешь подходить к миру и дальше со столь научных позиций, то обнаружишь еще массу отклонений от идеала и чудовищных уродств.

 

Муся застывала, растроганная похвалой.

Не подумайте, что Никамурито не верил в свои теории. Он отлично понимал тот факт, что если под социальное явление не подвести идеологической базы, то оно естественно выродится в разбой и разврат. Но, кроме того, он твердо усвоил, что ни один поступок не совершается по тем причинам, которыми его мотивирует поступающий индивид. Здесь в интерпретации Никамурито сияла брешь, и то, что он её игнорировал, светилось отрешенностью, равносильной героизму.

 

Изучая биологию, Кава наткнулся на любопытнейшее явление. Многие породы обезьян совершали свои естественные отправления тихо и тайно. Пример - японский макак. Однако другие, скажем, серебристый гиббон, сопровождали всякое свое проявление сложно модулированными сигналами (выкриками), несомненно, содержащими в себе наименование произведенного акта (обнаружение/потеря еды или самки, испражнение и т. д.). Человек разумный, по мнению Никамурито, относился ко второй породе приматов. Однако уровень регламентации общества и строгость социальных норм выносили сигналы (выкрики) в область внутреннего диалога. Прорывались они оттуда лишь в искаженном, пугающем виде, воплощаясь в произведения искусства, эзотерические учения, эпистолярные отношения и так называемый "мужской разговор". Последняя форма сублимации подвергалась Кавой наиболее обстоятельному изучению по причине её сакральности и древности. Усложнение модуляций сигналов приводило к усложнению уровня регламентации общества. Кава не был настолько тщеславен, чтобы считать себя человеком, открывшим причинку прогресса. Он просто обнаружил логическую петлю, где, как любят говаривать работники ОБХСС, рука руку моет.

 

Мчась по предновогодним улицам на машине Колокольчикова, Никамурито находился в состояние непрерывного скольжения в логической петле. С одной стороны, он был уверен, что заезжать за Галкой не имеет никакого смысла, так как в данный момент она наслаждается предпраздничными хлопотами и одновременно методично обдумывает подробности вечернего туалета. Ведь это вопрос фантастически сложный, ибо начало праздника будет проходить в обстановке светской и цивильной, а продолжение в относительно грязном и располагающем к дикарскому разгулью подвале.  Гала занята и никуда не поедет. Кава же не любил заведомо бессмысленных  затей. Однако не заехать за любимой в праздничное утро, - значит подрубить под корень её чувство. Томление было в разгаре, и в его ядовитом дыму ворочалась уже мутная туша депрессии. Но тут к нему на помощь явился Цоца. Он посмотрел на всех с плохо скрытым страданием и произнес: "Знаете, а ведь у меня дома нет елки!"

 

- Купить невозможно. - Сказал Данил.

- Остается украсть, - поддержал его Никамурито. В голове его вспыхнул ослепительный по красоте ход. - Нужна пила и машина. Вторым располагаем, первую попросим у Галы.

- Гала, солнышко, ты с нами поедешь? - задал Кава основной вопрос.

- Ой, никак не могу, надо помочь маме, папе и сестре испечь пирог и съесть шоколадку. Кроме того, я еще не придумала, что мне одеть.

- Хорошо, тогда дай нам пилу, и мы украдем елку для Фельдмана.

- Вот пила, только не напейтесь и не потеряйте её, ведь пила папина. И еще не попадите в милицию. Эти подонки имеют привычку забирать себе орудия преступления.

 

Запасшись ручной пилой (ножовкой) и двенадцатью бутылками портвейна емкостью 0,33 литра каждая, друзья приступили к выполнению рискованного предприятия.

Зимний лес представлял из себя зимний лес. За подробностями обращайтесь к Пришвину и Бианки.

 

Отойдя от опушки в глубь леса ровно на столько, чтобы их можно было принять за трех резвящихся лосей, друзья обнаружили-таки елку. Они отделили её от подснежной части и воткнули в сугроб, чтобы елка подождала, пока люди выпьют немного и обсудят дальнейшие действия.

 

- Знаете, что пришло мне в голову? - осведомился Никамурито.

- Опять какая-нибудь ахинея, - безо всякого интереса процедил Колокольчиков. - Даже Ескоффи, этот единственный здравомыслящий в вашем обществе человек, утверждает, что ты имеешь обыкновение пороть чушь.  А Гузий, так вообще, считает тебя сумасшедшим.

 

- Дурак твой Гузий, - вставил Фельдман. - А Ескоффи, он и есть Ескоффи, он, конечно, начало объективное, но в этом его слабость. Хотя доля правды в твоих словах есть. Большинство изрекаемого Никамурито представляет из себя пьяный бред Карла Юнга и Эдуарда Успенского.

- Так вот, - игнорировал Кава злобные инсинуации. - Мне представляется, что всякий успешно завершенный эстетический акт представляет из себя экономическую махинацию, в какой-то мере фальсификацию, сиречь преступление. Под успехом я понимаю улучшение материального положения в результате творческого акта.   

- Абстрактно и неприменимо. - Колокольчиков плюнул на снег малиновой от портвейна слюной.

- Действительно, Кава, какое отношение все имеет к ситуации. Мы здесь сейчас для того, чтобы выпить и насладиться совершаемым беззаконием. Ты не умеешь по-настоящему купаться в событии, упиваться театром реальности. Тебе не хватает настоящей чувственности. Количество твоих любовных связей только замещает отсутствие истинного накала страсти. Вся эстетика твоего существования лишена эротичности и монструозна. - Цоца закончил тираду длинным глотком, вино текло по его щетинистым щекам липкими струйками. Он, чавкая и давясь, потреблял ситуацию. 

 

- Каким же образом, - продолжил Никамурито, -   солидный живописец умудряется продать за крупную сумму кусок дерюги, выпачканный в краске и негодный даже на подстилку собаке, не загремев при этом на пять лет за мошенничество? Дело же, дорогие мои, в том, что серьезный художник так же отличается от торговца рваными плавками, как фокусник отличается от карманного вора. Вор вытаскивает булавку из галстука джентльмена и прячет ее в карман, фокусник же возвращает украденную булавку владельцу, причем джентльмен заплатил ему цену, сравнимую со стоимостью этой булавки. Заплатил, дабы лицезреть описанное чудо. Что же может заинтересовать нас в этом явлении? Вы, люди поверхностные, наверное, решили бы, что интересует нас эта самая бриллиантовая булавка. Нет, милейшие, булавка - вздор, декор, атрибут. Даже у Фельдмана есть такая штука, только бриллиант на ней фальшивый. Нас интересует не булавка, но Чудо. Выходя из леса с елкой на плечах, кем мы будем являться? Ворами и браконьерами. Любой пьяный коп сможет причинить нам беспокойство. Есть ли у вас идеи, как оградить себя от вмешательства правопорядка в частную жизнь?

 

- Нету, - хором ответили Каве посрамленные сотоварищи. 

- То-то, а у меня есть. Мы не станем красть елку. Она пойдет за нами сама.

 

  Все произошло наилучшим образом. Друзья перемещались в направлении автомобиля, останавливаясь через каждые пять метров для совершения внутреннего омовения, елка следовала за ними. Иногда для вящей убедительности кто-нибудь прикрикивал на навязчивое дерево, якобы стараясь его прогнать. В конечном итоге, елка взгромоздилась на заднее сидение "Жигулей", ей пришлось в этом помочь, она, очевидно, успела нализаться еще до праздника, и долго ворочалась, усмиряемая Кавой и Колокольчиковым. В конце  концов, елка успокоилась, высунув верхушку в окно. Пришел черед усаживать разбушевавшегося Фельдмана. Так и тронулись в путь. Из  одного окна машины торчала верхушка дерева, из другого голова Фельдмана, изрыгающего песни Тома Вэйтса на нечистом английском языке.

 

Милицейский автомобиль прицелился за ними уже в городе. Непонятно, чем их заинтересовала Даничкина машина: то ли рождественским оформлением, то ли маргинальными песнями. На повороте Данил резко затормозил, и менты проскочили поворот, растерялись, и покатились дальше, не имея возможности развернуться. Данил свернул влево, и, проехав метров сто, остановился возле ларька. Кава вышел и произвел необходимые предновогодние закупки. В этот момент из-за угла появилась та самая машина и тупо остановилась возле той же палатки. Никамурито сообразил, что представители правопорядка не возобновят преследования, пока не пополнят запасы горючего. Таким образом, друзья имели секунд девяносто форы. Звякнули хищно бутылки, еще более хищно хлопнули дверцы, и началась погоня.

 

Погоня, злобное крыло автомобиля и бешенный серебряно-черный диск, ах, Кончаловский, спасительное падение в серый, рвущийся навстречу хлопьями горизонт, щелканье ветвей о лобовое стекло, нервный мужественный глоток бренди и "Мальборо-лайт" в искривленных губах водителя. Фельдман вылез из окна по грудь и швырял под колеса преследователям праздничные гранаты пустых бутылок. 

 

- Они не имеют права стрелять, - выдавил Колокольчиков. 

- Чего? - Фельдман уже сидел спокойно и старался побыстрей закрутить окно. В него еще никто и никогда не имел права стрелять. Тихо и нежно улыбаясь, смотрели Кава и Цоца, как превращается в желтую точку на горизонте милицейская машина, несчастный, заморенный плохим уходом кашляющий автомобиль, отравленный старым маслом, и не знающий, что такое антифриз. Могучий, нестандартный двигатель Даничкиной машины дышал спокойно, уютно, по-домашнему. Кава испытал морозную, алкогольную жалость к пропавшей, наконец, на горизонте точке. Они ехали молча по совершенно прямой, заснеженной трассе. Ехали бесцельно просто, прогуливались. Елка уже заняла почетное место на столе у Фельдмана, оставив в салоне аромат зимнего леса и миллион крошечных жестких иголок, изредка впивающихся в зад Никамурито даже через толстые, зимние брюки. Фары были включены, потому что стало темно, и теплой зеленью светился счетчик. Ровная радость движения. В детстве это чувство появлялось у Кавы независимо от присутствия алкоголя в крови. Теперь все стало сложнее. В детстве, правда, были совершенно иные декорации за окнами. Бесконечная сырость брянского леса, полного папоротников, зловещих воронок и партизанских черепов, или сине-желто-розовые вспышки низкорослых деревьев на перегоне между Львовом и Гомелем. Никамурито распечатал яйцо "Киндер сюрпрайз", подаренное ему Галкой еще утром. Внутри оказалась крошечная разборная гимнастка и руководство по ее сборке и эксплуатации. Кава собрал девушку. 

 

- Хрень какая, - сказал Колокольчиков. - Даже здесь тебе достается баба.

 

Уже возле гаража из-за относительно далекого поворота появились еще две наглые фары и уставились в лобовое стекло Данечкиного автомобиля. Расстояние между машинами стремительно сокращалось. 

 

- Ну что, Гастелло, отвернем? - поинтересовался Колокольчиков. 

- Сейчас... все бросим, - ответил Кава. - Наглецы обычно бывают трусами и, кроме того,  смерть в подобной ситуации всегда казалась мне достаточно привлекательной.  Спящий Цоца на заднем сидении подтверждающе икнул. 

 

- Как ты думаешь, - чуть сдавленно осведомился Кава, - пьяные в момент смерти попадают в небесный вытрезвитель или сразу в ад? 

Никто не отвернул.  Оба водителя ударили по тормозам одновременно, и, пораженные таким варварским с ними обращением, машины замерли в двадцати сантиметрах друг напротив друга. Все население обоих авто высыпало под рождественский снежок. Все были между собой давно знакомы, и никто ни на кого не в обиде. Все делились алкоголем, жали друг другу руки и смеялись чуть болезненно, но это скоро прошло, ибо коньяк -  знаменитый антидипрессант.  

 

Расшалившийся Колокольчиков сел в машину недавних супостатов и куда-то укатил. Все стояли растерянные. Ядовито светили прожектора. Водка и снег пахли детскими слезами. Никамурито давно потерял вкус к устройству крупных новогодних пати на своей территории. В этот раз он допустил за рождественский стол лишь четверых: Галку, Катю, Вилли-Кия и, разумеется, самого себя. На столе была легкая закуска, две бутылки шампанского и литр украинского самогона. Елка горела, бокалы блестели, ненавязчиво мурлыкал Стинг - короче, царствовал кошачий французский уют с легким привкусом законной французской же революции, который сообщали обстановке беснующиеся в другой комнате родители. Вилли-Кий явился последним. Он сбросил на пол рваную куртку и воняющий горелым, старый походный вещмешок. Он стоял несколько секунд посреди комнаты во вздувшихся пузырями на коленках тренировочных брюках, в болтающихся носках, к щеке его присох кусочек потертой моркови, и вдруг завалился по-крабьи на елку, на бокалы, на всю Кавину буржуазную мишуру. Кава подхватил его, чем спас большинство предметов уюта. Галка бросилась подметать разбитые елочные игрушки, Катя переставлять куда-то бокалы, Кава же просто пристроил Вилли-Кия на какое-то ложе и вышел, дабы подавить свое несправедливое негодование. Когда Никамурито вернулся, Вилли-Кий с виноватым видом выкладывал на стол подозрительные стальные банки, наполненные овощными консервами, на скатерти от них оставались круги самых разных, но равно тошнотворных расцветок. По  комнате плыл запах квашеной капусты. Запах наиболее непривлекательной, с точки зрения, Никамурито пищи. 

 

- Вилли! - Никамурито старался улыбаться. - Это помещение принадлежит мне, и я стану диктовать и навязывать вам декор этого вечера по праву хозяина. Пожалуйста, спрячь свои разносолы. Мы употребим их в подвале. На столе достаточно еды. Я понимаю твое пристрастие к открытым шпротным банкам в карманах и очищенной вобле за голенищем. Но уважать все это я могу только на нейтральной территории. Кроме того, всякому, кто обидит мою елку, я разобью харю в кровь, так как это дерево сегодня мне истерически дорого. 

Вилли-Кий покраснел и стал по мере сил восстанавливать первоначальное положение. 

 

- Зачем ты так? - Галка помогала укладывать капусту в рюкзак.  - Он же от чистого сердца! 

- Я тоже от чистого. - У Никамурито больше не было настроения. Прошли минуты, ну, может быть, десятки минут, и все вновь образовалось. Вилли-Кий оказался не настолько пьян, а Галка не настолько бестактна. Катя молчала и смотрела большими лемурьими глазами, а Никамурито стоял с рюмкой в руке, и произносил тост.

 

- Люди, находящиеся здесь, дороги мне в далеко неравной степени. Нас связывают сложные отношения. Сложные не структурно, а по причине полной невозможности выпутаться из создавшейся ситуации. Невозможности безболезненно нарушить сложившееся равновесие. Если бы меня попросили изобразить графически происходящее с нами, я нарисовал бы свастику. Четыре конца, каждый из которых загнут в свою сторону. Свастика - символ солнца, а я солнцепоклонник, и мне бывает приятно думать, что терзающая меня ситуация есть жертва светилу. Это не первая свастика в моей жизни, но я хочу, чтобы она стала последней. Выпьем за солнышко, за то, чтобы оно приняло, наконец, эту жертву и все бы изменилось, ведь сейчас стержень наших отношений и глуп, и лишен вкуса.

 

Все выпили и были согласны, и все хотели, чтобы все изменилось.  Потом  пробило полночь, и люди стояли с шампанским, чокались и смеялись. Пьяные родители уснули. Вилли-Кий и Кава начали один из своих бесконечных и изнурительных споров о природе мироздания. Вилли-Кий, как обычно, пер как танк по прямой, ничего не замечая на своем пути: его логические построения были угрюмы и монотонны, а выводы нарочито банальны. Вилли-Кий ждал встретить Истину на этом пути. Кава же не преследовал никаких целей, он развлекался милой его сердцу псевдонаучной словесной эквилибристикой, пытаясь заставить Вилли-Кия свернуть с торной дороги здоровых или болезненных банальностей в хлипкое болото многозначностей, иллюзий и парадоксов.

Только с двумя из знакомых у Кавы никогда не проходил этот фокус. С не эрудированным, не верящим ни во что, кроме здравого смысла и опыта, поддающимся влияниям и патологически постоянным в своих пристрастиях, Вилли-Кием, и с грамотнейшим, максимально начитанным, высоко культурным, вычурно мыслящим нравственным коммунистом по имени Ури. И в этом тоже  был парадокс, болезненное неверное мерцание реальности, напоминающее свет гнилушки, которое не жизнь, не смерть, не бодрствование и не сон. Которое накажет всякого, кто станет к нему однозначно относиться и исчезнет, стоит к нему прикоснуться. Потом Кава обнаружил себя бредущим по мокрому снегу (ночью вдруг упало потепление), снег валился вниз теплыми большими сгустками, сквозила какая-то Япония. Кава принялся искать причину эмоции. У бредущего рядом Ескоффи он нашел в руках большой корявый куст алоэ в горшке, непонятно зачем прихваченный с собой в подвал. На  зеленых  листьях столетника лежал снег. Снег на мясистых листьях, именно за это любил Никамурито Куросаву.

 

За обширным столом, стоящим на досчатом полу в полуподвальном помещении, потолок которого напоминал сводчатые потолки подводных лодок, находились следующие персонажи: 

1. Кава Никамурито Сюдзей (главный герой данного опуса.)

2. Галка (любимая женщина главного героя.) 

3. Катя (любимая женщина главного героя.)

4. Дик Вилли-Кий. (Барабанщик. Любовник любимой женщины главного героя.) 

5. Чила. (Художник. Саксофонист. Законопослушный налогоплательщик. Согласно пятой графе - осетин.)                   6. Алекс. (Художник, хозяин помещения.) 

7. Марийка. (Жена Алекса. В прошлом - любимая женщина главного героя.)

8. Юлька. (Жена Чилы.)

9. Ескоффи. (Бас-гитарист.)

 

   На столе имелся куст алоэ, украшенный стеклянными шарами и серебряными лентами, согласно рождественским традициям. Персонажи располагались симметрично и употребляли спиртное, согласно реестру тостов для крупных светских общемировых торжеств (на случай праздников, религиозных и этнических, существовали другие реестры).

 

Реестр тостов № 1:

1. Тост за Бога и Святого Георгия.

2. Тост за Святого Георгия лично.

3. Тост, содержащий наименование торжества и поздравления присутствующим.

4. Тост за святые места и мелких божеств (домовых, водяных, леших)

5. Тост за Святого Георгия, собравшего всех нас за этим столом.

6,7,8. Следует три свободных тоста.

9.Тост за "солнышко". Глаз Бога и Божество-Наблюдателя

10. Тост за присутствующих здесь дам.

11. Тост за великую силу искусства.

12, 13, 14. Следуют три свободных тоста.

15.Тост - "Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его!"

16. Тост - "За успех нашего несбыточного  предприятия!"

17. Тост за неизвестных нам древних божеств,  предков божеств современных.

18,19,20. Следуют три свободных тоста.

21. Тост "За баркад" (за духовное и физическое изобилие этого стола на все времена. Играет роль своеобразных "баррикад", дойдя до которых, каждый должен задуматься, стоит ли ему продолжать возлияния. После "баркада" любой участник пати может покинуть помещение).

22 - 66. Следуют 42 обязательных тоста, проходящих  отдельным списком.

67. Тост "Ксара Вастриджи" (За Святого Георгия, покровителя порога, аналогичный русскому "на посошок" или "стременной").

 

Реестры тостов перешли по наследству к семье Чилы от древнего нарта Чиласхартага, крышка черепа которого снималась так легко, что ее пришлось приколотить медными гвоздями. Это стоило ему жизни, так как некий нартовский авантюрист Созырко, известный под кличкой Сослан и состоявший в родственных отношениях с Солнцем, подговорил своего родственника светить как можно ярче на голову Чилахсартагу, от чего гвозди в голове последнего тут же расплавились, и раскаленная медь залила его мозг. Чилахсартаг погиб, а все его потомство навсегда потеряло фантастическую устойчивость к алкоголю, свойственную древним нартам и вызванную возможностью всегда, когда заблагорассудится, снять крышку черепа и проветрить мозги.

 

На данный момент пять пунктов реестра уже было пройдено и наступило время первого свободного тоста. Как обычно, право первым произнести свободный тост узурпировал Чила. Вот его речь: - Некоторые, с позволения сказать, писателишки, в частности, Марселька Пруст, считают, что  наше существование состоит из кучи равнозначной муры, которую они пытаются описывать в своих, с позволения сказать, романишках. Мы осуждаем эту позицию как провокационную и антинародную. Мы утверждаем, что в человеческой жизни очень немного событий. Как правило, не больше пяти на рыло. Некоторым сволочам везет: у них наберется событий с десяток. Некоторым, напротив, достается минимум. Два события - рождение и смерть. Чем же заполняет человек зияющие пустоты между вехами бытия? Некоторые занимаются так называемым творчеством, другие пудрят мозги женщинам, третьи смотрят сериалы и пьют запоем. Отдельные же предпочитают сидеть за столом, вот как мы сейчас, и вести приятные беседы. Все эти занятия равнозначны по ценности и называются ВРЕМЯПРЕПРОВОЖДЕНИЕ. Я хочу выпить за то, чтобы в нашей жизни было как можно меньше зловещих событий и как можно больше приятного времяпрепровождения. Все выпили стоя. Дверь подвала затрещала, и ветхий замок превратился в горсть железной муры. Свирепо окутанные морозным туманом, излучающие густой фон агрессии, в комнату ворвались Цоца Фельдман, Поручик и Б. Ефрейтор (в дальнейшем Б.Е.) Кава опустился на сидение и с грустью подумал: "Понеслась!". Поручик выстрелил в голову Кавы. Пробка от шампанского задела мочку правого уха, отскочила рикошетом от стены и упала в самый центр блюда соленых грибов. Шипящая жидкость дождем обрушилась на присутствующих. Общество завизжало.

 

 - Поздравляем с годом голубой свиньи. - Цоца Фельдман запустил одну руку в тарелку с салатом,  а другую между ног Ескоффи. Тот почувствовал, что в паху у него образовалось нечто новое и кокетливо захрюкал.

 

Поручик заткнул пасть магнитофону кассетой "Бахыт Компота", положил ноги на стол и расплылся в сладостном созерцании спровоцированного им бесчинства.

- Если я захочу не пить, я могу не пить, - говорил он, обращаясь в сторону Галки, обнимающий Никамурито, и Кати, сидящей у Кавы на коленях. - Если я могу не пить, значит, я не алкоголик, и, если я не алкоголик, то почему бы мне не позволить сегодня себе нажраться до поросячьего визга? Кава посмотрел вверх и увидел, что Катя и Галка целуются у него над головой.  "Чудовищная профанация", -Никамурито закрыл глаза. Никамурито открыл глаза, чтобы узнать, чьи  это губы он так страстно облизывает. Глазам его представилось лицо малознакомой самочки, явившейся незаметно  выполняющей здесь роль любимой женщины Цоцы Фельдмана.

 

 - Почему, когда я общаюсь с тобой, я чувствую себя такой сукой? - задала вопрос Каве любимая женщина Цоцы Фельдмана (для удобства в дальнейшем именуемая Катя-2.)

 - Вероятно, мне удается разбудить в тебе твою подлинную, истинно женскую сущность. - Кава вспомнил обвинение в половой холодности, выдвинутое Цоцой в адрес Кати-2. Кава просунул руку в джинсы девушки и почувствовал, что ягодицы у нее ледяные. - Пойдем в помещение, здесь весьма не жарко.

- Зачем, здесь хорошо, прохладно. - Катя-2 всем своим видом старалась показать, что не имеет представления о том, где находится правая рука Сюдзея.

 - Пойдем танцевать.

 

Кава танцевал, не испытывая никаких эмоций, пока с него не сняли рубашку. Кава и Б.Е. танцевали в центре комнаты танго. Все остальные сидели вдоль стен и предвкушали гей-стриптиз. Марийка не выдержала, она хотела принять участие, но положение молодой матери не позволяло, так вот - Марийка не выдержала и сняла с себя кофту, обнажив остренькие крепкие груди, приковавшие на оставшиеся полчаса взгляды Ескоффи и Фельдмана. Ескоффи вспомнил, как однажды на шашлычном бездэй-пати Кава и Марийка битых полчаса массировали его член, не добившись никаких результатов. "Вот, не умеете",- сказал им тогда довольный Ескоффи, после чего Кава и Марийка оставили Ескоффи в покое, и предпочли совершить соитие у него на глазах. Тут-то реакция была на лицо, но поезд ушел, и, слава богу, что ушел.

 

 Песня кончилась, и абсолютно голые Никамурито с Б.Е.  удалились в соседнее помещение демонстративно и в обнимку. В соседнем помещении Кава взял в рот член Б.Е. и принялся с удовольствием его облизывать. Минуты три все шло своим чередом, и вдруг Кава ощутил некую напряженность в атмосфере. Он сел рядом с Б.Е.

 

- Ну вот, опять. - Б.Е. сжал губы и задумался.  

- Что случилось? - осведомился Никамурито.

- Опять чувствую себя девушкой! - Б.Е. запустил ботинком в ударную установку. Загрохотали барабаны.Загрохотали барабаны, и Кава встал из-за стола с кружкой, наполненной кровавой жижей в правой руке и с огромным зазубренным ножом в левой. Лицо его было каменным, а походка.... Так направлялся бы в известное место Командор, если бы у него была возможность выпить для храбрости. Поручик, голый до пояса, молотил в барабаны переломанной пополам шваброй. Голова Поручика с любопытством и некоторым недоумением наблюдала за тем, что делают его руки. Грохот был такой силы, что казалось, будто это он заставляет качаться фонари за окном.

- Прекратить безобразие. - Кава принял позу констебля перед демонстрацией. - Наверху спит ребенок!

 

- В чем дело? - ответила голова Поручика. - Тебя так заботит здоровье семикилограммового уха, которое там наверху родилось? Или, может быть, ты, когда родишь что-нибудь подобное, станешь запрещать мне курить в твоем подъезде? Что для тебя важней - мужская солидарность или падеж детей в Никарагуа?  

- Что для тебя важней, мужская дружба или то, с кем спит твоя жена? - спросил Вилли-Кий у Никамурито, который вылил ему на голову содержимое своей кружки, когда обнаружил Галкину грудь во рту у Дика Вилли-Кия. Никамурито не удостоил его ответом. Он увидел в дальнем углу комнаты следующую картину: на грязном мате в полном облачении спал Цоца Фельдман. Лицо его светилось удовольствием и чувством самодостаточности, глаза были блаженно закрыты, губы издавали пивное бульканье. Жуткий храп представлял из себя некий стабильный шумовой фон и от этого делался полностью незаметен. В изголовье импровизированной постели в тишайшей задумчивости примостилась Катя-2. Поза ее говорила о смирении, усталом счастье и радостной готовности нести свой крест хоть до Симферополя. В противоположном углу зала находился Чила. Перед ним стоял этюдник. Он что-то размашисто писал грязными гуашевыми красками. Кава пошел посмотреть на картинку.

- Это картина. - Объяснил Чила. - Православный сюжет. Святая Екатерина со Свиньей. Однажды этой достойной женщине всю ночь довелось стеречь жертвенного поросенка.

 

  Кава задумался: вот лежит человек, который ел сегодня руками из общего блюда квашеную капусту, закусывая рюмку, поднятую за "Нежное сердце матери". Он  ел квашеную капусту и плакал, ибо был растроган нежностью материнского сердца, ибо ничто человеческое ему не чуждо, ибо все свойственное ему истинно человечно. И не надо бояться быть похожим на свинью. Надо бояться обидеть в себе этого розового поросенка с чувствительным пятачком. Видимо, творец создал свинью и человека, дабы они шли рука об руку, сделал их братьями, один из которых нем и ходит под себя. Мусульмане и иудеи свинины не едят, называют свиней животным "нечистым", презирают их, освобождая своим презрением от обязанности умирать для здоровья двуногих. Какая трогательная, стыдливая забота о ближнем. Благодеяние через презрение. Так власть имущий швыряет монету стремящемуся к нему калеке, боясь запачкаться. Сентиментальность и жестокость, брезгливость и неопрятность, доверчивость и вероломство, изысканность и пошлость - и. т. д. и. т. п. Вот качества, свойственные только самым человечным из человеческих существ, только самым ярким и привлекательным личностям, тем, к кому тянутся люди. Но ведь эти качества свойственны всему свиному племени. Великая свинья способна сочетать в себе те противоположности, которые уживаются лишь в сильнейших представителях рода человеческого. Поэтому спи, Цоца Фельдман, спи так, как может спать только настоящий человек, да приснятся тебе лебеди и огромные груди, розы и крашеные губы, капля росы на вульве и кружка пива с нежной пенкой, спи не стесняясь, хотя это лишнее, ты и так ничего не стесняешься (несмотря на чудовищную стыдливость, тебе свойственную), потому что чего стесняться настоящему Человеку, истинному представителю Вида, защищенному от всякой пакости прекрасным Равновесием Качеств.

 

Кава Равновесием Качеств не обладал, а сейчас ощутимо терял и самое банальное равновесие (выше обозначенный монолог завершился уже по пути домой). Кава стеснялся своего опьянения, несмотря на то, что со стыдливостью у него всегда были большие проблемы. Дабы откровенно и глупо не упасть, Кава швырнул находившуюся у него в руках бутылку в окно. Бутылка попала в выступающий над ним крюк и разлетелась в прах, не повредив огромного витринного стекла. "С Новым Годом, Голубые Свиньи!" - заорал Никамурито, так как настроение его улучшилось. Он был талантлив. Талант - это когда брошенная тобой бутылка попадает именно в единственный в мире железный крюк. Перед уходом Никамурито предложил Кате-2 идти к нему на ночлег. "Я не могу бросить Славу, ему плохо", - ответила девушка. Так одна добродетель всегда ведет за руку другую. В этот раз проявленная преданность спасла женщину от разнузданной оргии.

 

 За руку в данный момент Кава вел Галку. Поскольку другая его рука была теперь свободна, он обнял Катю (не Катю-2, а любимую женщину Кавы Никамурито Сюдзея). Сзади, совершенно не стесняясь опьянения, бесконца падая и невнятно выражаясь, плелся Дик Вилли-Кий. Он тоже был лишен прекрасного Равновесия Качеств, он всегда гордился своей  ипостасью.

 

Так и вошли они в дом Кавы Никамурито Сюдзея. Кава постелил одну большую постель для себя, Кати и Галки, и одну, совсем маленькую, для Вилли-Кия. Тот проявил благородство и улегся на маленькой постели. Кава ничего не проявил и забрался в большую. Погас свет. Галка запустила руку в пах Никамурито, Катя положила его руку себе промеж бедер. Никамурито наслаждался краткой секундой уюта, так как теперь он должен был выбрать, какой из женщин ввести первой член во влагалище. Если сначала сделать это с Катей, то стремительно остывающая Галка, скорее всего, уснет за время коитуса, и будить ее будет невежливо. Кроме того, Кава чувствовал, что теряет Галку, что количество отпущенных на их долю соитий стремительно бежит к концу, почему и хотел ее немного сильнее. Однако, с другой стороны,  если начать с Галки, то Катя, убежденная в том, что Никамурито любит Галку сильнее, впадет в истерику и произростет нечеловеческий бардак.

 Кава набросился на Галку, когда она повернулась на спину, и ему ударило в нос ослепительно-животным запахом ее лобка. Кава пробрался в густое, маслянистое влагалище, грубое и выпуклое, как волна. В этот раз он делал все крайне агрессивно и Катя потом говорила ему, что часто вспоминала эту сцену, чтобы возбудиться. Когда первое бешенство прошло, Кава стал искать Катину вульву, дабы ее лизать.

 

Он нашел Катю одетой возле двери комнаты. Она хотела уйти. Кава посмотрел на Галку, она спала. В этот момент его член находился у нее внутри.

  Галка проснулась от шума. Около двери, прижимаясь к ней спиной, сидел Кава. Катя молча пыталась открыть дверь. Кава молча смотрел снизу вверх. Галка подошла, кого-то обняла, кого-то подняла с холодного пола, и кризис пошел на спад.

 

 - Катя, ты должна понять. - Галка говорила сверху вниз, Катя смотрела глазами вверх и тихо хныкала. - Любовь - это не пальма в кадке, ее мало поливать раз в неделю. Любовь - дороже всего этого: дороже и тебя и меня, она круче всякого соития и светлей любого оргазма."Интересно, - подумал Никамурито, - Галка когда-нибудь испытывала оргазм?" Он был с ней уже пять лет и не мог однозначно ответить на этот вопрос.

 - Я знаю, что такое любовь и сколько трудов требуется, дабы иметь ее в сохранности. - Галка развивала тему достаточно монотонно.

Вилли-Кий проснулся и смотрел снизу вверх на Галкин зад. Зад стоил того. Катю успокаивала бесконечная, ритмичная, напоминающая украинскую песню, Галкина проповедь. "Интересно, - подумал Никамурито, - Галка когда-нибудь испытывала оргазм со мной?". Ему смутно хотелось кастрировать Вилли-Кия.

  Утро было розовым и сладким, утро было туманным. Галка и Вилли-Кий готовили на кухне завтрак, в обществе шумно похмеляющихся родителей Никамурито. В это время Кава занимался в тропической позе любовью с Катей в своей комнате. Потом родители упали, сраженные утренней дозой.

 В ванной шумела вода - самый светлый звук - квинтэссенция детства. В ванной сидели Галка и Вилли-Кий, держась за руки. На стиральной машинке расположился Кава. Катя сосала ему член.  В спине шипело смешное тепло. Сквозь мутную глухую сладость Кава понимал, что в эту ночь он имел Галку последний раз в жизни.

 

 Потом Кава уснул, и вот какое ему было видение.