Актуальная литература, поэзия, проза, музыка, актуальное искусство, digital-art, flash анимация, новости культуры,| Тайнинка.ру

    "Пидарасы!!!" - гаркнул Никамурито, сидя по щиколотку в жидком дерме. Вокруг стоял дождь холодный и острый, как бритва. Кава воровато огляделся. "Пидарасы!" - уже значительно тише повторил он, на плоском, пузырящемся в ливне поле не было ни одного гомосексуалиста, а значит всякий, услышавший Каву, немедленно оскорбился. На поле имелась прорва мокрых и злых человечков.

 

    Тут же вырос перед Никамурито высокий лаборант в бурой, сырой плащ-палатке, с куском дождя за спиной и с биноклем на широкой, но мягкой груди.

 - Ты чего это? - осведомился он с превеликим в голосе удивлением.

 - Да это я так, про себя - ответил Кава, глядя на лаборанта снизу вверх.

 - Ты смотри, а то домой поедешь! - лаборант развернулся, как теплоход, и скрылся в липком полиэтиленовом тумане. Удаляясь, он смотрел в бинокль, но ничего не видел.

   У Никамурито был сегодня день рождения. Еще до того, как начался дождь, одна рыжая женщина пообещала ему подарок. Известно, какой подарок. Кава улыбнулся, стушевался, и язык сказал за него: "Посмотрим". Язык был не прав. Находясь в системе, используй права, ею предусмотренные, иначе твое пребывание в оной станет пустой забавой. Женщина обиделась. Еще бы. Ты ему все, и просто так, на день рожденья, а он собрался куда-то смотреть. Смотри же теперь.

 

   День рождения начался вечером, и продолжался всю ночь. А утром появился Глеб. Когда ты отравлен, по крайней мере, тремя видами токсинов, на завтрак гречка, по консистенции напоминающая вываренный ил, а в умывальнике наблевано, мало того, наблевано если не тобой, то той самой женщиной, рыжей губастой вертушкой, которая так и не сделала своего подарка, она вошла в гнусное, веселейшее пьяное варево, выбрала кружку побольше, и залпом выпила гомерического ерша (три водки на одну пива). Тут же упала, и Кава мог делать с ней все, что хочешь. Кава чего-то хотел, но так ничего и не сделал... Так вот в такие моменты всегда вспоминается Глеб.

 

   Глеб и Митька ступали тяжело, находясь в сапогах. Кава  выждал и сказал: "Я вчера родился, водки хотите?". "А то!" - был ответ.

 

   Они ввинтились в колючий куст, мимоходом громыхнули собачьей цепью, обогнули патруль. Тут Кава предложил сверить часы. До отправления автобусов оставалось шесть минут.

  Кава, Митька и Глеб стояли в зале, холодном и пустом. В центре зала имелась тумбочка. Кава Никамурито Сюдзей всегда знал, где можно раздобыть водку во время сухого закона. А в это время и в этом месте был сухой закон.  

 

Кава открыл тумбочку и достал бутылку. Глеб выпил ровно треть, Митька чуть меньше, чем треть, Кава  все, что остался. Потом они подхватили Митьку, пьянющего и счастливого, под ватные руки и потащили к автобусам. 

 

"Вопрос можно?" - обратился Митька к Никамурито. "Всегда пожалуйста", - Кава икнул. "Каким образом ты определяешь место нахождения водки?". "Видишь ли, - стал рассуждать Кава, - помимо умения наблюдать,  умения делать выводы необходимо приобрести еще навык выделить действующий фактор. Иногда фактор погодный берет верх, а иногда вокруг все оказывается в руках геологии или, того хуже, генеалогии. Иногда необходим компас, а иногда для того, чтобы найти водку, достаточно принять ее внутрь. Есть метод Ломоносова и метод Вилли Кия. Первый описан в любом учебнике по химии, на втором остановимся поподробнее. Сначала Вилли Кий занимает у Галки денег из расчета купить трех лещей. Совершив покупку, он тут же возвращает деньги назад. Затем звонят Поручику и сообщают о намерении возникнуть у него с двумя ящиками пива. Путь к нему лежит через станцию, где стоит машина, торгующая пивом. У Галки снова занимаются деньги. Поручик же не может пить на халяву, поэтому за это время успевает достать бутылку. И дело в шляпе!". "А нельзя ли обойтись без лещей?", - задал Митька  заведомо глупый вопрос. "Есть такая наука - методология!" - важно произнес Кава. "А в данном конкретном случае с тумбочкой... Объясни...", - Митька заискивающе улыбнулся. "Это элементарно. Я ее вчера сам туда положил" - Кава отлично понимал мощь и величие произнесенной фразы. В душе у Митьки что-то екнуло, и он снова почувствовал, что Кава настоящий Человек Искусства!

 

  И это было бы "нате вам!", если бы не Чила. Он у Митьки ходил в гениях. В другое время и в другом, не менее гнусном месте, Чила сидел возле серой стены в одной майке, и справа от него кутался  в тяжелую, намокшую в тумане шинель, мрачный караульный. Чила вырезал из мокрой деревяшки тупым ножом очередное художество, распространяя вокруг себя аромат "Украинской с перцем".

 

Чила являл из себя гения во всей тяжеловесной значимости этого слова. Он был обременен двумя вещами. Происхождением и мировоззрением. По происхождению он был лицом кавказской национальности, что сегодня является едва ли не социальным статусом. Но не был Чила ни хачиком, ни дагом, ни индурцем, не был он  даже сваном. Бери круче! Чила родился натурально южным осетином, потомком чуть ли не десятка поколений художников из Цхенвали. Алан, он и в Зимбабве остается аланом, потомком Нартов, закоптивших себя живьем в ходе конфликта с Еврейским богом. Потомок нации, владевшей чуть ли не половиной древнего мира, он презирал эллинов и утверждал, что будет день, когда прозябающий на севере Шерхан вернется и не останется тогда ни лягушонка, ни, как говорится, косточек его. Короче, в смысле происхождения, Чила был человекоподобный аксолотль, реваншистского толка, небольшого роста, лысоватый, с княжеским профилем. Наш маленький фюрер, так называл его Цоца Фельдман.

 

  Размахивая тупым ножом, Чила излагал охочему до баек караульному основные тезисы своего мировоззрения: "Аланская идея не может быть выражена в словесной форме, поскольку всякому, в ком есть хоть капля аланской крови, она понятна без слов. И всякому ясно место по отношению к аланской идее евреев, особенно евреев грузинских!" Чила извлек записную книжку. В ней, в соответствие с алфавитом, располагалась следующая  информация: на букву "Е" - "О евреях и еврействе", на букву "А" - "Арамейская культура", на букву "Ж" - жиды и жидовские погромы, на букву "И" - Израиль, иудеи, Иуда, на букву "С" - сионизм, на букву "П" - протокол сионских мудрецов, на букву "Г" - Галилея, место, где не живут евреи, "Я" - ямайские негры в руках еврейского капитала, и так далее. Вылив на голову караульному процентов десять заключенной в книжке информации, он захлопнул её, и подытожил: "Древние индоиранцы выработали единственно верный и прекрасный способ устройства общества - Кастовую Систему. Им же принадлежат все лучшие идеи человечества, идеи свободы, равенства, братства и всеобщей любви, в пределах касты, разумеется. Евреи и гринго, разрушив кастовый монолит, превратили все лучшие идеи человечества в сплошной фарс, доказали недостижимость свободы и равенства, и затопили мир тьмой путаницы и непонимания!". "У тебя целое мировоззрение!" - восхищался караульный: "Мне бы так!". "Слушай, - отвечал Чила, - я давно собирался продать свое мировоззрение в хорошие руки. Возьму недорого, пару бутылок кубанской".

 

Чила носил пилотку поперек головы и постоянно курил трубку, за что был прозван капитаном. Однажды полковник заметил, что пилотка у Чилы одета как-то не так, и подозвал его к себе. Чила прибыл, печатая шаг. "Рядовой, какого черта носите убор не по форме?" - осведомился полковник зычным дискантом. "Без видимых причин!" - по форме ответил Чила. Полковник увел Чилу к себе в расположение, там поставил на стол коньячок и вкрадчиво осведомился: "Извини, но как ты её куришь, эту трубку?". Чила по сыновнему посмотрел на полковника и стал обучать его капитанской премудрости.

 

В отличие от своих друзей, непристойно существующих раздолбаев, Чила обладал хозяйством жизни. И хозяйство это было натуральным. Из медицинского спирта, водопроводной воды и дикорастущих трав, используя тысячелетние рецепты предков, Чила изготовлял напиток, дающий сто очков вперед армянскому коньяку. Этот факт ставит Чилу в один ряд с такими гениями земли Русской, как Ломоносов и Менделеев. Чила любил жену и еще любил Риту, вторую сугубо платонически. Рита была высокая красавица-еврейка с родинкой на щеке и торчащими грудями. "Я, конечно, блядюга, - говорила Рита, - но блядюга моногамная!". И общество соглашалось - за спиной Риты не смолкали шепотки: "Блядь она, конечно, но блядь какая-то благородная". За не в меру семейным столом Галкиного дня рождения Рита обнимала влюбленного Митьку и кричала на всю комнату: "Всех мужиков в тусовке я уже отымела, пора за баб приниматься!", и подмигивала Галке, негодница, не стесняясь родителей. Митька часто любил женщин. Одних больше, других меньше, но женщины боялись его, потому что прежде чем поцеловать женщину, он обычно делал ей предложение. Это было противоестественно, и, вдобавок, асексуально. На кой ляд давать мужику, если на тебе и без того женится. Утром Рита и Митька шли от Поручика, во рту пластилин, а в желудке гнилой картофель.

 

- Рита! - осведомился Митька, - А не хочешь ли ты водки?

- Хочу! - призналась похмельная красавица.

- В трех шагах отсюда ЗАГС, и если мы сейчас подадим заявление, я куплю тебе водки столько, сколько ты захочешь.

 

"Проси у меня все, чего захочешь!" - сказал Каве огромный мягкий лаборант с биноклем на груди. Кава курил Митькину трубку. За курение оной Каву называли Кобой и дразнили, мол, маленький Коба опять лег спать в носках, хотя всякий знал, что Кава чистоплюй и меняет носки два раза в день. "Я хочу..." - сказал Кава и осекся. Все это время он мечтал оказаться дома. Мечтал о горячей воде, просто так, из-под крана и о неестественно чистых простынях. Кава истерически хотел домой. Он мог бы попросить, и его отпустили. Однако уехать домой он мог и другим путем. Достаточно было сунуть в торец вот этому самому лаборанту, плюнуть ему на бинокль, и Каву отправили бы домой в наказание. Совершенно невозможно попросить самую страшную кару в качестве награды. Не пойдут они на это! Это ведь все равно, что заменить зарплату электрическим стулом. Воистину, нет людей страшнее гуманистов.

 

"Ну и чего же ты хочешь?" - осведомился лаборант повторно. "Хочу, - ответил Кава, - чтобы я и эти двое - он ткнул пальцем в Митьку и Глеба, - три дня ничего не делали!" " Ладно, - ответил лаборант, - будь по-твоему!"

 

После того, как взорвалась столетия нечищеная лампа Алладина и от этого взрыва всплыла кверху брюхом золотая рыбка, Кава осознал, что домой проситься было не только можно, но и нужно. Тут есть над чем призадуматься.

 

 Все женщины хотят замуж. Многие из них хотят замуж за Митьку. Почему же столь неадекватна их реакция на его заманчивое предложение?

Мышь ловится так. Сначала с пяточка десять на десять метров удаляется вся растительность с таким расчетом, чтобы в центре остался небольшой её островок. В нем гипотетически спряталась мышь. Глеб и Митька методично вытаптывают хрустящую ботву. Островок тает, и напуганная мышь выскакивает прямо в лапы Никамурито. Удивительно приятное чувство. Мышь можно держать только в перчатках, так как у неё острые зубы, но ужасно хочется того же голыми руками, ведь зверек теплый, вибрирующий и нежный, но нельзя!

Потом свекла выдалбливается изнутри и в центр оной помещается мышь. Мышь сидит внутри свеклы и ею питается. В таком виде мышь преподносится женщине. Если мышь подарить голой, то женщина испугается и убежит, и мышь испугается и убежит, а так все довольны, хотя женщина так никогда мыши и не увидит.

 

Кава Никамурито Сюдзей лежал на залитой солнцем скамье, головой на кипе осенних листьев, голодный и злой со скуки. Истекал третий день его безделья. Глеб и Митька все же поехали домой. Домой к Глебу, он жил неподалеку. Кава не мог заставить себя напроситься с ними. Он был вежливый и ненавязчивый мальчик. Каве предстояло безумно сложное мероприятие. Он должен был завтра повторно изловить золотую рыбку. Эта обитательница метафизических рек обладает холодным, расчетливым, во истину рыбьим умом и нечего рассчитывать изловить её дважды на одну и ту же снасть. Прошлый раз Никамурито проделал это следующим образом.

 

Митька спал на куче мокрой ботвы. Рыхлый лаборант с биноклем появился на горизонте, а через полчаса оказался и вовсе недалече. Митька спал и видел большую мышь в женской шубе.

 

- Снимите шубейку, уважаемая, во имя всего святого!  - уговаривал её Митька.    

- Что вы, зачем же! Пойдемте лучше в кино! - отвечало животное бархатистым вульгарным голоском.

 

Лаборант взял Митьку одной рукой за шиворот, другой за ватные штаны и поднял над землей. Митька во взвешенном состояние с сардонической улыбкой взглянул лаборанту в глаза и с достоинством произнес:

 

- Подумаешь, поднял! Во мне весу от силы сорок кило, вот и поднимают все, кому вздумается.

- Работайте, ребята, работайте, пожалуйста, вас же все видят, - взмолился лаборант, - если все бросят, это же никогда не кончится! А у меня дома мама больная и жена-шлюха, вы же должны понять.

- Ах, женщины, женщины... - прошептал Митька во сне.

- Да, - сказал Кава, набивающий трубку, облокотясь на огромный мешок так, чтобы спина плотнее прилегала к оному.

- Да! - сказал Кава покрасневшему под тяжестью сорока Митькиных килограммов лаборанту.

- Да!! - сказал Кава Глебу, вырезающему из свеклы сорокавесельную галеру. - Да!!! Надо работать!

 

Три удивления были ему ответом. Лаборант от удивления выпустил Митьку, и тот упал на землю, от удивления проснувшись. Глеб попытался отрезать свеклой кусок ножа и от удивления произвел обратное действие. Через секунду удивление на двух лицах сменилось пониманием, а третье глупое лицо, чтобы скрыть свою глупость, посмотрело в бинокль и удалилось.

 

Кава понял, и тут же поняли все. Сколько не обзывай человека пидарасом, это не изменит половой ориентации. И мешок годмише, вырезанных в анатомических подробностях из моркови, будет сожран голодающими Заполярья, а саботаж и блевотина в умывальниках есть подростковый радикализм и индульгирование военным положением. Все здесь должны работать, потому что за выполненную норму обещают деньги. И никто не хрена не делает, потому что денег все равно не дадут, а норма невыполнима. Если норму выполнить, или, хуже того, перевыполнить, то награда за это будет уникальна, так как действие уникально. В этом месте тошно без звезды, так станем ей, пока другие не догадались.

 

Ни Кава, ни Митька, ни Глеб не встали со своих мест, не смотря на столь яростно выраженную решимость действовать. Неужто эти трое безумцев решили, не вставая с места, выполнить невыполнимое, выпить море и натаскать в Сахару воды из ближайшей колонки? Разумеется, именно так и никак иначе!

 

Всякое невыполнимое мероприятие может быть выполнено и всегда двумя путями. Например, если вам не повезло с рождением, то есть вам не довелось родиться, на худой конец, зубной пломбой свояченицы Онасиса, или Осириса, или еще кого-нибудь из этих, а посетить Сингапур и Занзибар вам, кровь из носу, хочется, то вы можете действовать двумя путями.

 

Путь первый. Запаситесь резной вологодской трещоткой для привлечения стай степных волков, их мясом вам придется питаться, и ладанкой с изображением Симеона Столпника, которая, по свидетельству господина Цыбикова, на раз предохраняет любого от колдовства Тибетских монахов, и ступайте строго на Юго-восток, и глядишь, годика через три вы, как ни в чем не бывало, окажитесь на улицах Сингапура, а оттуда до Занзибара рукой подать.

 

Путь второй. Необходимо расположиться на мягком, низком диване, имея по правую руку чашку кофе, а по левую горсть молотой конопли для стимуляции мыслительного процесса. Через десять минут размышлений вы припомните, что шапочно знакомый вам господин Анасисенко занял у вас четыре года назад пятнадцать гринбаксов и до сих пор не подумал отдать. Теперь вы встаете и отправляетесь к вышеозначенному господину с целью взыскания долгов. Вернетесь вы домой через несколько часов с серебряным потертым портсигаром в кармане, отданным вам в счет затребованной суммы. При помощи электробритвы, временно превращенной в гравировальную машинку, вы наносите на заднюю стенку портсигара следующую надпись: "Ту диа Александр Сергеевич фром Натали фо э лонг мемори." С полученным предметом вы отправляетесь в места наибольшего скопления иностранных поданных. На вырученные деньги вы приобретаете у старушки с Марьиной рощи серебряную кадильницу, вечное перо 1890 года издания и часы фирмы Павел Буре с кабаньей мордой на крышке. Оснастив их девизом по типу приведенного выше, вы так же сбываете их с рук. Повторив операцию десять-пятнадцать раз, вы вдруг ощутите душевный подъем, и с удивлением обнаружите в правом кармане сумму денег, которой хватит на авиабилет до любой точки земного шара. Однако делец вашего класса, несомненно, должен понимать, что с бабками вашего пошиба и в Тамбове Сингапур.

 

Ленивый и томный взгляд Глеба упал на Когановича. Коганович относился к той породе людей, которые одним своим присутствием способны превратить в пригород Житомира даже атолл Сенявина. Не станем перечислять преступления, совершенные этим существом против всего человеческого, дабы не превращать художественное произведение в протокол военного трибунала. Глеб был не злобливым человеком и не за преступления, совершенные когда-то, возненавидел он вдруг Когановича в ту минуту.

 

Не далее как вчера, расчувствовавшись в конец, Коганович заявил во всеуслышание: "Знаете, ребята, я лишь об одном жалею в этой жизни!" Глеб, предчувствуя интимнейшее откровение, с вялым энтузиазмом, дабы не спугнуть, осведомился: "О чем же?". "О том, - задумчиво  растянул Коганович, - что послали нас на свеклу, а не на картошку!" В этом было непостижимое, и Глеб продолжил допрос: "Интересно, почему?" На лице Когановича появился оттенок священной грусти: "Так ведь картошка, она же второй хлеб, из нее же пюре можно варить!" После этого он окатил Глеба таким взглядом, что Глеб ощутил себя на мгновение самым интимным другом Когановича, а что может быть гаже, чем чувствовать себя другом Когановича?

 

 - Коба! - обратился Глеб к Никамурито.- Посмотри, Коганович пюре варить хочет, а мешки не носит!

 - Влад, - обратились к Когановичу Кава и Глеб, - начальник приказал, чтобы ты снес все мешки с поля в одну кучу, машина подъедет, мы их погрузим. 

 - Вот, мы сделали полторы нормы, - сказал Кава лаборанту с биноклем, простирая ладонь в сторону свекольной Фудзиямы.

 - Вот, - сказал лаборант Каве, Глебу и Митьке, когда истекло время наградного безделья. - Больше не будете работать вместе. Мы направляем вас в другие бригады, дабы подтянуть средние показатели. 

 

Кава разозлился, и вечером, уже со своей новой бригадой, продал в деревню машину свеклы. У него теперь была сумма денег, которую он поместил сразу в три кармана. На деньги из первого приобрел бутылку Клико для себя, на деньги из второго - ящик водки и цветы для дочки Профессора, на деньги из третьего сел играть и сначала спустил все, а потом утроил свое состояние.

 

На подобное Никамурито был в принципе не способен, он не умел делать деньги, однако злость мешает думать, а что еще нужно для бизнеса?

Вечером он распивал водку и шампанское в неотведенном для этого месте с дочкой Профессора и другими милейшими людьми. Сначала подошел лаборант, на этот раз без бинокля, и сказал: "Ребятки, пожалуйста, потише, приехал Профессор, ходит, вынюхивает!" "Посмотри, с кем сидим!" - Кава продемонстрировал лаборанту дочку Профессора, уютно расположившуюся у него на коленях; она нежно улыбнулась лаборанту. Тот засунул себе в рот кулак и был таков. Потом подошли два пьяных десантника из соседней части. Им тоже хотелось дочку Профессора. Никамурито улыбнулся разбитым лицом, и палка сама вползла к нему в руки. Один из десантников повалился на землю с тяжелым ушибом коленной чашечки. Дальнейшее сражение происходило в адреналиновом чаду, и Кава плохо его запомнил.

 

В результате Никамурито отбил свою самку и приобрел уважение десантников. Все участники инцидента умылись возле колонки. Кава провел ночь с дочкой Профессора, а десантники в тяжелейших битвах с переменным успехом. Утром их скрутил ОМОН, и они отправились в штрафбат. 

 

На утро, лежа на скамье, Никамурито думал, что хотя домой и хочется, однако проситься туда не стоит, так как есть деньги, чтобы поразвлечься, и есть травма, чтобы не работать.

 

Спустя два года Кава лежал на кровати в сыром дощатом бараке и понимал, что больше никто и никогда не сможет заставить его работать задарма. Хотя мотива для подобных выводов не было. Было лишь смутное представление об огромной части коллективного бессознательного, о методике жизни в непригодных для этого местах. Это место Кава расценивал, как непригодное.

 

Кава был слишком брезглив для того, чтобы применять методику сознательно. Однако не применять не мог, так как боялся за свое здоровье. Из-за неразрешимости такого дуализма Кава пил, и когда напивался, был так весел, а утром, с похмелья, так плох, что товарищи соглашались работать за него. Это было положение вещей в духе методики, но пьянство и похмелье не давали Каве этого осознать.

 

Никамурито лучше всех понимал, что будь у него свободной воли чуть больше, ухнул бы он бытие свое в маковую бездну эйфории, растворился бы в оной, как темный сахар в стакане столовского чая.

 

Никамурито ничего не знал и ничего не умел, однако он не был растяпой, и можно даже сказать, что руки у него были золотые. Вещи, которые у других получались сами собой, давались ему с огромным трудом. Это была обратная сторона его способности видеть в простых вещах жутковатые мелочи, смехотворные закономерности и пугающие несоответствия, явления, на которые нормальные люди смачно плюют и правильно делают.

 

Когда Каве что-либо удавалось, он просто истерически радовался. Если же у него не получался какой-нибудь пустяк, он впадал в черную меланхолию, сознавая, что бесполезность, бестолковость и неумение являются биологически обусловленными чертами его характера. Поскольку пограничные состояния влияют разрушительно на психику, Кава предпочитал действовать как можно реже.

 

Хуже всего Каве давались полные лишений пути к сухому и светлому в отдаленье. Разумеется, в том, что Каве давалось трудно, он разбирался больше, чем в том, что у него выходило без проблем.

 

Вчера, на пути в это относительно сухое и светлое место, из другого, реально светлого и сухого, Каву сопровождал Поручик. Они шли от удалявшейся мокрой электрички через трехдневный дождь. Кава чувствовал каждую каплю, бившую ему в лицо, и ненавидел её. Окружающее существовало лишь как дождливая, безграничная пустыня, на краю которой есть сухое и светлое, но оно так крошечно и так далеко, и, кроме того, так плохо известен путь к нему, что спокойней считать его просто несуществующим.

 

А времечко тик-так, проходит время. Только что ты подумал, что стоит прикрыть глаза и вот уже она, хрустящая суставами, сочащаяся мокротой старость. Только что ты ненавидел бурые подтеки на стенах и фальшивые, нехорошей воды бриллианты непитьевых капель, покрывающие острую грязь, листву на деревьях, дохлую и нездорово пышную, как французская культура... и вот тебе уже жаль уже с этим расставаться. В детстве Никамурито лил из свинца монеты, имевшие хождение в подростковой среде наравне с юксом и баксом. Горячие монеты сначала блестели, как эта листва, а потом мутнели, остывая, и приобретали священный запах экспроприации экспроприаторов.

 

Время идет, и тебе открывается решительность иного рода. Решительность сделать то, о чем ты так давно мечтал, мечтал с того самого момента, когда у тебя впервые получилось что-то, и ты с ужасом осознал, что этим придется заниматься всю жизнь. Ты садишься на рыхлую склизкую кочку и засыпаешь, переставая ощущать холод и сырость, пальцы твои уходят от тебя, и ты сползаешь вниз, под ватное лоскутное одеяло эйфории без начала и конца, в место, где ты от себя не зависишь, а значит, наверное, тебя больше и нет.

 

- Поручик, - осведомился Кава, - куда нас несет? Мы погибнем от простуды и усталости, совершенно не за что. Ведь, в сущности, ничего хорошего нас впереди не ждет.

- Нас ждет сухое помещение пять на пять метров. -бескомпромиссно отрезал Поручик. - Компания, как минимум, двух благопристойных придурков и тот литр спирта, который мы несем с собой.

 

- Не густо, - ответил Кава. - Коммунисты в семнадцатом обещали куда больше. Народный вождь из тебя, как из собачьего хвоста сито. Имею альтернативно-оппортунистическое предложение: зайти в ближайший подъезд и раздавить спирт, запивая его падающей с неба водой, и заночевать там, где нас застанет алкогольное отравление. Это даст нам шанс выжить, если принять во внимание антисептические свойства алкоголя. 

 

Поручик молчал, и правильно делал. Оппортуниста не перебрешешь. Они продолжали идти и шли через все, что попадалось, до самого конца. Кава был благодарен Поручику. Приятно, когда кто-то разговаривает с тобой так, как ты разговариваешь с собой сам. Духовный стриптиз облагораживает, как созерцателя духовной жопы, так и её демонстратора.

 

Они шли до самого конца, а в конце оказался дощатый барак, на из дверей которого обнаружился листок с надписью "Палата № 6". Внутри стояли кровати и стол. На столе стоял оптический прибор, сложный, как все ненужное, бутылка алкоголя, банка лучшего европейского кофе "Херсней" и кассетный магнитофон. В центре помещения валялись мокрые плащи. За столом расположились Кирилл и Глеб. Магнитофон воспроизводил Гершвина с небольшими искажениями.

 

Кава вошел. Атмосфера ему не понравилась. Кава не любил излишней куртуазности. Деловитый, как Моногамус Уросови, Никамурито вынул Гершвина из пасти звуковоспроизводящего механизма, и тот перестал жалобно пиликать. На его место Кава поместил "Саморазрушающиеся Новостройки", от чего комната наполнилась чудным монотонным лязгом.

 

- Ишь! - задумчиво и чуть залихватски присвистнул Глеб.

- Весьма! - оценил Кирилл качество шумового фона.

- А то! - Кава развалился на койке.

- Тем не менее... - осторожно начал Глеб.

- Тем, как это ни странно, всегда хватает, -  парировал Кава.

- Ожидаются дамы, точнее одна... - закончил Глеб свою, мягко говоря, неглубокую мысль.

- Мы подавим их эстетическое чувство великолепием стола, - поручик вынул из рюкзака банку сгущенки и кипятильник. - Мы приготовим для них ликеры и сладости.  

          

Глеб утешился и забыл о потерянном Гершвине. Поручик занялся приготовлением ликера по следующему рецепту: "Стакан девяносто шестиградусного спирта разбавьте двумя ложками дождевой воды, дабы положить начало реакции гидратации, но не пустить её слишком далеко, до завершения реакции прилить к составу банку сгущенки и тщательно размешать. В полученную клеевидную субстанцию всыпать полбанки какао при непрерывном помешивании большим пальцем правой руки. Подавать к столу при любой температуре окружающей среды, не заботясь о последствиях".

 

Явился Митька. Незаметно, но основательно, стол украсили банка соленых огурцов и плитка белого шоколада. "Селедка это не хрен собачий! - поучал новоприбывший. - Селедка - это селедка". Запах соленой рыбы, в смеси с духом горячего шоколада создавал неповторимую атмосферу парижского кабачка четырнадцатого века. В ожидании дамы выпили на отвлеченную тему, затем на тему с вариациями, далее по максимально конкретному поводу. Скорость развития событий объяснялась тем, что пили кружками. Наконец, из ниоткуда, сухая, веселая и беспечная, возникла Сестренка Оленька.

 

Её считали лесбиянкой и нимфоманкой, так как она сама жаловалась каждому на тяготы жизни молодой извращенки. Эти склонности принесли ей славу и популярность среди молодых повес и прожигателей жизни, славу устойчивую еще и потому, что ни тем, ни другим Оленька не была, предаваясь лесбиянству и нимфомании лишь с целью взвинтить свою популярность до той точки, в которой молодые смазливые повесы станут засыпать её предложениями руки и сердца, и, порвав с пороками, сможет она, наконец, основать здоровую семью.

 

Оглушенные алкоголем молодые люди вели беседы и созерцали целующихся Глеба и Оленьку. Глеб так широко открывал рот, что, казалось, там может поместиться вся Оленькина голова. "Он же её съест!" - думал Кава. У Митьки на лице так же отчетливо выделялся трепет. Лишь Поручик мужественной рукой сыпал какао в спирт и сладко щурился, как водитель мчащегося в прорыв танка. Он не знал о том, как Василий Розанов, любимый писатель Глеба, собирался поступить с Наполеоном Бонапартом, а ведь головка молодой извращенки куда привлекательней императорской лысины, а если учесть падкость Глеба на суицидально-нигилистические учения, плюс его же суровое отношение ко всякого рода извратине, то нет у нас даже надежды на гуманистичное завершение начатого. Кирилл уже спал, во сне потягивая душистый ликер, во сне же он прикурил папиросу и попросил у Кавы переписать кассету. На просьбу Кава не ответил. Кирилл не обиделся, ведь глупо обижаться во сне.

 

Кава не ответил, потому что в это время обдумывал потрясающий план. Ему  в голову пришла мысль, как спасти Оленьку и Глеба от акта неминуемого каннибализма. Идея состояла в том, что Кава не умел открывать рот настолько хорошо. Кава привстал и протянул Глебу ненужную уже порцию ликера, рассчитывая на пристрастие того к дешевым эффектам. Расчет был верен. Глеб ударом ноги вышиб провокационную посуду из рук Никамурито. Жидкость мутной красной струей полоснула по всей компании, оставляя буроватые пятна на потолке и одеждах. Кава потерял равновесие и рухнул прямо в объятия Сестренки Оленьки. Взгляды их встретились, и Кава подумал, какого черта он тут ползает гоголем перед этой малознакомой женщиной. Лик девушки заволокло мутной дымкой, и Каву куда-то понесло. В момент случайного прояснения рассудка он удивился тому, что на должность архангелов берут людей столь небольшого роста.

 

- Такое чувство, словно меня откуда-то выгнали, - произнес Никамурито, определяясь с диспозицией.

Диспозиция назрела нижеследующая. Кава находился в умывальнике, огромном и дощатом. В правой руке у него была Митькина голова, которую Никамурито, с одному ему некогда известной целью, засунул под кран с ледяной водой и держал там, скорее всего, уже некоторое время.

- Может быть, лучше выпьем? - резонно предложил Митька.

 

Кава вытащил его из-под крана, и они продолжили. По окрестностям с дикими воплями носился полуголый Поручик, в руках у него имелась лопата, при помощи которой он стучался в окна девушек и непосредственного начальства. Иногда Поручик наскакивал на деревья. Тогда он хрустко падал на спину, тут же вскакивал и продолжал энергичное, но хаотичное движение. Народ выползал из щелей посмотреть на бесчинства. Из женских комнат появился Коганович. Он платил женщинам в вечер банку тушенки, и они позволяли ему молча сидеть в уголке, пока сами ужинали и беседовали про мужчин. Поручик принял очки Когановича за оконные стекла и легонько постучал в них лопатой. 

- Входите, милые, попляшем! - рычал он при этом.

 

Митька встал в позу городового и предупредительно гаркнул:

- Народ, расходись, не толпись, больше трех не собираться, комендантский час, мать вашу!

Народ в момент скрылся в своих конурках.

 

- Черт бы побрал этого обывателя! -прокомментировал Митька. - Вечно прет под экскаватор, а потом тоскует по конечностям.

Общество рассосалось. Поручику стало одиноко, он тоскливо шмыгнул носом и решил, что пора и передохнуть. Он грохнул кулаком в дверь какой-то из девических конурок. Рявкнул громогласно: "Кто голые, оденьтесь!" Ввалился в освещенный проем, и тут же раздавил его чудовищным храпом.

 

На сцене появился Кирилл. Он сидел на коробке с нивелиром и страшно рыдал. Слезы смотрелись совершенно дико в рыжей щетине, и Кава решил, что необходимо остановить процесс.

 

- Что с тобой, Кирилка? - нежно осведомился он у щетинистого плаксы.

- Да вот, отца вспомнил, - ответил тот.

 

Отец у Кирилла погиб, и изменить это было уже никак не возможно. Однако мир - штука бинарная, и, не умея изменить реальность, данную нам в ощущениях, попытайся исказить восприятие, глядишь, и ощущения изменятся. Кава налил Кириллу стакан, и тот лихо высосал оный, закусив бесплатной слезиной. Митька и Кава беседовали о самозарождение жизни как о вероятностном феномене, и Кава был уже близок к созданию теории антивероятности, основным законом которой являлась полная невероятность всего очевидного, когда взгляд его вновь упал на лицо Кирилла. Тот мучительно и со страшным напряжением размышлял. На физиономии его отражалась такой напряженности мыслительная деятельность, что сам Аристотель, увидев его в эту минуту, забросил бы в лопухи недописанную "Метафизику" и устроился работать преподавателем  физкультуры.

- О чем, Кирилка, думаешь? - осведомился Кава.

 

- Да вот, - отвечал тот. - Недавно я вспомнил о чем-то очень важном для себя, а потом отчего-то об этом забыл, и жизнь без утерянной информации кажется мне горше бертолетовой соли.

 

Никамурито налил Кирилке стакан, и тот влил в себя содержимое. Через несколько секунд Кирилл снова зарыдал.

Видя безвыходность положения, и размышляя об убожестве бинарной структуры бытия, Кава попытался встать, упал, и тут же заснул. И ни черта ему в эту ночь не снилось, кроме Поручика, ползущего по потолку наподобие гекона, однако за место раздвоенного языка торчал у него изо рта светящийся меч.

 

Утром Общество удалилось на работу. Никамурито и Поручика на работы не взяли. По разным причинам. Никамурито уже успел доказать всем свою полную непригодность к осмысленным действиям, а Поручик был, напротив, к оным максимально пригоден и его берегли как козырную карту.

 

"Под моей кроватью, - размышлял Кава, - находятся две кружки, а в окружающем пространстве присутствуют целых два типа жидкостей. Этиловый спирт и дождевая вода, которой неизмеримо больше, так как за окном дождь, а крыша, опять же, дрянь, а не крыша, то есть протекает. Следовательно, мы достаем одну из кружек и выпиваем находящуюся в ней жидкость. Опаньки! Это этиловый спирт. Следовательно, во второй кружке, вне сомнения, вода. Мы достаем эту кружку и выпиваем. Раз! Черт побери, снова этиловый спирт. Следовательно, Эйнштейн надул все человечество! Надо сказать Чиле, пускай внесет этот факт в свою записную книжку".

 

Оказавшись в определенном состоянии, не пытайся его покинуть, ибо это бесполезно, постарайся расслабиться и обнаружить выгоды, которые оно тебе предоставляет. Никамурито пошарил рукой под кроватью и обнаружил там два рулона туалетной бумаги. Один он протянул Поручику, другой оставил себе. Кава смастерил из туалетной бумаги тюрбан, Поручик же украсил белыми гирляндами помещение. Сразу воцарился чуть болезненный уют.

 

- Представляешь, как обрадуются наши друзья, когда, вернувшись, найдут столь праздничную обстановку.

- Глеб огорчится. - Кава щелкнул себя по тюрбану. - Он терпеть не может мусульман.

- Ква! - ответил Поручик.

- Ква! - подтвердил Кава.

 

Так они и квакали, пока не кончился дождь, и вместе с ним не завершились работы. Выглянуло солнце, и Глеб, вернувшись и увидев тюрбан на голове Никамурито, достал веревку и сказал, что пошел вешаться. Сестренка Оленька и её подруга Катя собрали всю туалетную бумагу и сложили на полу костер. Когда бумага сгорела, они стали бросать в огонь заполненные за день в ходе работ документы. Они горели плохо, их вымочил дождь. Все порешили, что пойдут в разные участки леса и будут вдали друг от друга изучать учебники с тем, чтобы вечером собраться, развести костер и изжарить на нем Сестренку Оленьку, после чего употребить её в пищу под обильные возлияния. Оленька радостным визгом одобрила постановление. Завтра ожидался экзамен, и она была рада отвертеться от необходимости его сдавать.

 

Кава лежал в яблоневом саду, на границе соснового леса, делая вид, что интересуется текстом учебника. На самом же деле мысли его в этот момент занимали две проблемы. Первая - это наличие в лужах разных картинок. При сливание воды она имеет свойство соединяться, не оставляя шва. Интересно, как с картинками? Вот, например, если набрать воды из разных луж, а потом слить её в одну лужу, сольются ли вместе картинки в одно осмысленное изображение или получится любопытный коллаж? И, черт побери, как отличаются в этой области свойства воды от свойств этилового спирта. Вторая проблема была куда более прагматична, она касалась сосен и самолетов. Вторые вечно летали по небу, мешая обучаться. Вот если, например, взять идеально прямую сосну, отпилить у неё верхушку, и высверлить ствол до корней. Потом наполнить его серой от спичек и зарядить теодолитом в футляре, кстати, напоминающим по форме коническую бомбу. Дождаться, когда траектория полета аэроплана пересечет линию, на которой расположен ствол сосны, подсчитать упреждение, сделать поправку на ветер и шарахнуть! Что тогда?

 

- Ничего! - сказал Поручик, снимая штаны. - Если связать брючины на концах, сюда влезет столько яблок, что мы не съедим их и за сто лет.

Общество, окрыленное масштабностью предприятия, стало набивать яблоками штаны. Кава с наслаждением принял участие в коллективном труде. Таким образом, чувство здорового коллективизма предотвратило серию авиакатастроф.

 

Яблоки внутри штанов отнесли в помещение и подвесили на крюк под потолком, с которого предварительно была удалена и пущена в расход вредная общему делу люстра. В свете настольной лампы, под музыку "Лайбах", коллектив, не желая распадаться на индивидуумы, принялся размышлять, на что бы употребить свои немеренно возросшие в результате спонтанной коллективизации силы.

 

- Знаете... - с тревогой в голосе начал Поручик. - Ведь в этой груде яблок дней через десять самозародится червяк толщиной в бедро, и всех нас съест.

Общество понимало, что необходимо защищать себя от интервенции червяка, но не понимало, каким образом, а поэтому смотрело в рот новоиспеченному вождю. "Каков диктатор, таков и социум", - говорил Вилли-Кий. Господи, если бы все было так просто, самое ужасное это то, что каков социум, таков и диктатор.

Поручик снял штаны с потолка и вывалил яблоки на кровать. Потом выбрал самое большое, прицелился, и бросил его в голову Никамурито. Тот нагнулся, и яблоко пришлось по затылку Кириллу. И бой закипел. Пущенный Митькиной рукой плод пресек существование магнитофона, и целых три яблока превратили настольную лампу в порошок. Один плод нанизался на два оставшихся от люстры оголенных провода и загорелся изнутри зеленым светом подводного ада. Вот теперь все были сами за себя. Коллектив умер, погубленный рукой своего создателя. Какой-то случайный снаряд задел неизвестно как сохранившийся выключатель, и вспыхнул свет электрический и холодный, словно ледяной водой окатил он всех, и схлынул боевой азарт. Яблоки кончились.

 

Все тихо сидели в недоумении, потирая ушибы. Все хотели знать, для чего происходило происходящее. Никамурито понял, что пришел его черед. Он надел на голову ржавый железный обруч, присел на руины, и стал излагать подоплеку с точки зрения православной доктрины.

По теории его выходило, что яблоко, как плод, некогда погубивший Адама, не может не вызывать враждебных чувств в душе всякого настоящего мужчины, и несколько минут назад на лицо была вполне осмысленная и крайне масштабная акция протеста против всяких грехопадений и тому подобных непристойностей, в ходе которой все проявили чудеса героизма, и, так сказать, выстояли в борьбе. Огромное спасибо может служить всем наградой.

 

Незаметно в комнату вошла Катя. Она тихо и смиренно выслушала всю излагаемую ересиархом бредовень, после чего, вонзив в него тонкий и бледный перст, выкрикнула: "Ты, грязный, нераскаявшийся алкаш, слабое, малодушное животное, мечтающее о жирной бабе и ломте колбасы. Ты, незнающая покаяния блоха, унылая скотина, избегающая производительного труда. Ты позволяешь себе касаться вещей, о которых не знаешь и аза. И это в эпоху холокоста, и лежа в столь непринужденной позе. Да будь я распоследней католичкой, если душе твоей  разрешат хотя бы понюхать райского блаженства". После этого девушка заплакала и вышла.

 

Упреки Кати, вне сомнения, были справедливы, хотя и не своевременны. На блаженство Никамурито, натурально, рассчитывать не приходится. И все же.

Да, Кава, ни одна женщина до этого мгновения не испытывала к тебе столь сильных чувств. В этом ты должен себе признаться, и крепко об этом задуматься.

Прошло несколько дней. Никамурито лежал на кровати без простыней, да, в сущности, без матраса. Над ним стоял высокий человек и с чувством декламировал:

- Вот лежит Коба. Лежит он в грязных носках, на грязной кровати, в грязной конуре. И сны ему (так как бытие пока еще кой чего определяет) снятся такие же грязные.

 Вранье! Не было ничего грязного во сне Никамурито. Так что делайте выводы.