|
Для вдумчивого читателя... :) 45.
 Наташа молча дрожала от страха у Вани под одеялом. Поскольку Наташа была маленькая, а одеяло большое, она чувствовала себя под ним, словно под куполом страшного цирка. Ваня тоже молчал и знай себе медленно водил своим правым указательным пальцем у неё между ног.
Несмотря на то, что его детский пальчик был размером с гимнастическое бревно, Наташа к своему изумлению вдруг поняла, что ей это нравится. А когда Ваня легонько щёлкнул свою тётушку по левой сиське, она и вовсе почувствовала, что ещё немного и к ней подкатит оргазм. Поскольку вагина у тёти Наташи располагалась строго в центре промежности, кожная складка между первой и второй фалангами пальца её племянника, которым он упорно водил у неё между ног, буквально сводила её с ума и будоражила воображение её набухшего животной похотью клитора.
«Ну что, взрослая сучка, вот ты и попалась!, – прошептал мальчик и, вспомнив очередное кино про жестокосердых белобандитов, добавил, – Я сейчас на части тебя разорву, моя козочка!» «Своими козочками» величал своих глубоко бесправных жён какой-то доморощенный бай во вчерашнем фильме про установление Советской власти в Средней Азии. В ответ на его слова Наташа тихо застонала от накатившего болезненного удовольствия.
Одна часть её души, души взрослой женщины, ненавидела другую, душу развратной девки без возраста, которая буквально купалась в волнах этого сладкого унижения. «Сучка! Тварь! Сволочь! Скотина! Собака страшная!» – шептал разгорячённый малыш.
– А-а-а… – бесстыже отвечала Наташа и страстно всхлипывала.
– Подползи ближе! – скомандовал Ваня, – Я хочу посмотреть, что у тебя внутри!
Наташа покорно поползла по его огромному детскому животу. Со связанными за спиной руками это было непросто, но мальчик грубо подтолкнул её, и она кубарем покатилась по его груди. Как и все дети, рождённые во вторник, управляемый богом войны Марсом, Ваня обладал довольно покатой грудью.
Какой-то мелкий бесёнок, вселившийся в мальчика, уже начал внутри него вопрошать: «А что, если я откушу ей… голову? Ведь она такая маленькая! Значит и крови будет немного! А чтобы мама не обнаружила на постельном белье даже капельки, её кровь можно и проглотить. В общем, даже и с головой!», но тут в его кровать вступили немецкие войска.
– Женщины в селе есть? – грозно спросили оккупанты.
– Как не быть! – бойко ответил Ваня, самоудивляясь собственной подлой храбрости.
– Подавай нам её сюда! – потребовали потомки фашистов.
– Ну, иди, сука! – подтолкнул мальчик свою тётушку. – Радуйся, дрянь, ты им интересна!
Наташа умоляющим взглядом посмотрела ему прямо в глаза, но племянник был непреклонен.
«Господи, как же всё это странно!» – внутренне воскликнула девушка и пала к ногам близстоящего гедеэровца. Тот уже занёс было ногу в блестящем оранжевом сапоге, чтобы ударить её между ног, но в последний момент послышался голос командира:
– Ницше, не сметь! Ты забыл, для чего мы здесь, на этой неприветливой северной злой земле? Членом, только членом! Никаких сапог!
– Извините, товарищ Обер! – стушевался вихрастый Ницше, – Я думал, она враг.
– Так об том и речь! Привяжите её вон к тому дубу! – велел командир и указал на ножку Ваниной кровати.
Гедеэровцы стали послушно подталкивать Наташу к дубу, то и дело тыкая штыками в её белоснежные ягодицы.
– Да не так, чтоб вас! – снова закричал командир, возмущённый способом привязывания Наташи. – За руки привязывайте! А ноги… ноги ей разведите пошире и зафиксируйте получше, чтоб не дёргалась. Вырываться-то она будет активно, рефлексы там, все дела, – разъяснял он солдатам суть, – Да чтоб вас! Кровь и железо! Выше! Выше ноги ей задерите! Мало шире – надо выше! Шире и выше! Чтобы у неё писька чуть не наизнанку выворачивалась! Во-от, та-ак, хорош!
Абсолютно голая, с широко раздвинутыми и задранными кверху ногами, Наташа беспомощно покачивалась под бордовым вековым дубом в безысходной задумчивости. Она пробовала считать звёзды, чтобы заснуть и перенести весь этот предстоящий ей ужас как бы не наяву, но звёзды в эту ясную ночь, казалось, были заодно с оккупантами и постоянно меняли своё положение. Так что, подсчитать их – было делом заведомо безнадёжным.
Когда все до единого гедеэровцы по паре-тройке раз насладились Наташиной глубиной, их командир повернулся к Ване, до этой минуты, затаив дыхание, наблюдавшим со сладко противным самому себе интересом за изнасилованием собственной тёти, и участливо спросил: «Ну, а что бы ты хотел с ней сделать, малыш?»
Мальчик подошёл к Наташе поближе. Её расхристанная, влажная, лоснящаяся от секрета тёмно-розовая вагина с вытекающими из неё соплями любви раскачивалась прямо перед его любопытным носом. Ваня протянул к ней руку, надавил на скользкий разбухший клитор, широко развёл малые губы и заглянул в дырочку…
Видно было плохо. Мешала вытекающая из тёти Наташи германская сперма. Из глаз девушки катились слёзы раскаяния.
– Я… Я раскаиваюсь – еле слышно прошептала она.
– В чём? В чём ты раскаиваешься, шлюха? – спросил пластмассовый сержантик.
– Я раскаиваюсь в том… в том, что я – женщина! – выдохнула она.
– Вот. – сказал Обер, протягивая Ване планшетку, – Это нужно засунуть туда. – и похлопал Наташу по письке.
– А что это, дядя фашист? – спросил мальчик.
– Я не фашист, я – потомок Фашиста! А это, – и он снова потряс в воздухе планшеткой, – это Книга Судеб, малыш!
Под ясным небом повисла неловкая пауза.
– Ладно, малыш, не будем тебя смущать. Да нам уже и пора. Задержались мы здесь. А ведь нам же ещё завоёвывать твою Родину!
– Да как же я засуну это туда? – вскричал возмущённый Ваня.
– Если ни в ту, ни в другую дырку влазить не будет, сделай между ними разрез! – посоветовал ему на ухо Ницше, и все они побежали дальше завоёвывать Марьину Рощу.
Обер уже начал засыпать в коляске своего командирского мотоцикла, когда до него наконец дозвонился Пиночет.
– Меня интересуют ваши успехи! – прозвучало в фиолетовой трубке вместо приветствия.
– М-м-м-м-ой! – подпрыгнул на кочке Обер.
– Что «ой»? Так вы её сделали? Отвечайте!
– Да, товарищ фельдмаршал, но…
– Что «но»?
– Она… ну, в общем, она не совсем кукла.
– Конкретней!
– Мы… Гм, кажется, мы выебли человека! – выпалил Обер. В трубке послышался скрип обескураженной мысли на том конце провода.
– Гм-гм… Не преувеличивайте! – нашёлся наконец Пиночет.
46.
В конце концов дом Мишутки категорически разбомбило. А поскольку Тяпину конуру оккупанты сравняли с землёй в первый же день войны, на сей раз горе-сожители натурально и окончательно остались без крова. Эвакуация же, как вы знаете из сорок второй главы, была так же успешно отменена, и конца-краю страданиям плюшевых праведников в обозримом будущем не предвиделось.
Первую ночь безрадостной новой жизни обезьянка и медвежонок провели в уцелевшем крыле здания Андрюшиного детского сада, но наутро разбомбило и его. Тогда они перебрались в полуразвалившееся здание Института Личной Ответственности. Там им удалось прожить относительно счастливо целых двое суток, и оное счастье было, хоть и относительным, но достаточно полноценным. Перед их последним соитием в Институте Ответственности Мишутка, по всей видимости, из-за нервного перенапряжения, растрогался до такой степени, что назвал Тяпу своей девочкой. Она же столь обаятельно мурлыкнула ему в ответ обезьяной, что у него мгновенно наступила эрекция. Однако в полдень третьего дня Институт Ответственности постигла та же участь, что предыдущие их пристанища. Мишуткой с его предрасположенностью к мистицизму немедленно овладело предположение, будто это сам Господь Бог кладёт им гедеэровские авиабомбы след в след.
– Да-а, – сказал он как-то практически вслух, – возможно, что это хорошо и не кончится…
– Глупый ты! Ты просто устал. – дежурно предположила Тяпа, чтобы успокоить саму себя, и почти обаятельно улыбнулась.
– Однако, как многие и впрямь полагают, всё, что имеет начало, имеет и свой конец. На исходе второй недели войны их мытарства закончились, и сожители обрели наконец долгожданный покой на городской свалке.
Однажды днём, когда они сладко нежились в куче бумажного мусора, Тяпа, излишне зевнув, разразилась сентенцией:
– Знаешь, милый, – начала она как бы издалека, – у меня есть для тебя нечто посередине…
– Чё? – присвистнул Мишутка в меру своих представлений о том, как следует ломать дурочку.
– Вачё, милый! – парировала обезьянка. – Я говорю, есть у меня нечто среднее между предположением и глубоким интуитивным знанием. То есть, это можно назвать и догадкой, а можно и гениальной догадкой, то есть, истиной!
– Ну?
– Не нукай, милый, не запряг! Просто я бы хотела информировать тебе о том, что я думаю.
– Ну что же, проинформируй. – согласился Мишутка и зашуршал рваными промасленными картонками, устраиваясь поудобней.
– Видишь ли, я не то, чтоб прямо увидела такой сон, нет, этот ворох галлюцинаций, сознанья поток и прочая потусторонняя всячина – всё, всё это роится в моём резервуаре, чтоб не соврать, с рождения самого и…
– Чегой-то это ты, мать, так мудрёно выражаться вдруг стала? – перебил Тяпу медвежонок.
– Знать, время пришло. – тихо и неожиданно медленно ответила она, выдержав короткую паузу.
– Для чего время пришло? – снова прикинулся дурнем её невольный сожитель.
– Время… говорить правду.
Мишутка приподнялся на локтях и кивнул снизу вверх, выражая, таким образом, внимательное ожидание.
– Ты, конечно, слышал, – начала Тяпа, – что когда-то вместо этого гадостного мирка, именуемого суровой реальностью, повсюду был Рай.
– Ну?
– Господи, да что ж ты нукаешь-то всё время? Разве ты не понял, что это меня раздражает?
– Да понял я, понял. Ну?
– Так вот, мир некогда был совсем другим. Совсем-совсем другим, понимаешь?
Мишутка хотел было снова понимающе нукнуть, но в последний момент Господь надоумил его заменить этот «нук» на кивок. (Поскольку он был всесилен, то мог даже это, а не только кидаться бомбами в оных плюшевых горемык.)
– Вот, – продолжала Тяпа, – и главным отличием Рая от Мира было то, что там всё всем всегда было можно. Совсем всё, совсем всем! И никому там ни от чего не становилось никогда больно. И смерть там хотя и была, но совсем иная, чем теперь. Просто… одни предпочитали Жизнь, а другие – Смерть, но всё это было делом вкуса на уровне наших споров о том, с какой стороны разбивать яйцо.
– Угу. – снова кивнул Мишутка.
– Всё было иначе и было это воистину хорошо!
«Ничего себе – “воистину”! Набралась словечек! Совсем девке крышу война свернула!» – подумал про себя медвежонок.
– И всё то, что теперь нельзя с точки зрения морали, тогда было не только можно, но и необходимо, чтобы быть счастливым. И всё это было едино. Адам, например, не знал, где кончается он сам, и где начинается Ева, и оба они не знали, да и даже не было это им интересно, существует ли Древо Познания вовне или же они сами и являются этим Древом, когда, ну, например, занимаются сексом. А потом… ну, я думаю, ты знаешь. Всё изменилось в одну секунду. Всё перевернулось вверх дном или, как иногда говорят, встало с ног на голову. И чувство стыда, которое все немедленно испытали, было связано вовсе не с какой-то идиотской там наготой, а с наготой ЧУЖОЙ, то есть вообще с тем, что всё разделилось на своё и чужое; на то, что внутри и то, что снаружи! За это и стало всем стыдно! Всем тем, кто некогда были единым целым. А самое странное, что произошло – это то, что Мир раскололся на Бога и Человека; на то, чем Бог является и то, что им не является. А причиной всего этого кошмара стало… СОМНЕНИЕ БОГА В САМОМ СЕБЕ! В своём всемогуществе, в своём Я! В первую же секунду после Большого Взрыва родилась вся эта отвратительная глупость со всеми этими Змеями, с Мужчинами, Женщинами; весь этот левый маразм с Добром и Злом – словом, вся эта мерзость, известная нам под видом мировой истории, состоящей из мириада «маленьких» личных историй, каждая из которых есть только путь постижения абсолютной бессмысленности существования как такового! А как же иначе, если сам по себе распад Единства на отдельные составляющие, распад всемогущего Бога на всю эту звёздную лажу – был изначальным бредом! А чего стоит рождение Времени! А?! Я тебя спрашиваю! – и не дожидаясь Мишуткиного ответа, Тяпа снова продолжила сама. – Это ужасно! С тех пор, как родилось Время, и начался этот безысходный кошмар. И пока оно существует, исходу этому кошмару не будет! Это сон без всякой надежды на пробуждение со всей этой бесконечной посадкой деревьев, постройкой домов и непрерывными родами. И тогда уже, чтобы занять это бездарное Время, а каким оно ещё может быть это время, и были созданы Мораль, десять заповедей и прочая нежная чушь. Но… – тут Тяпа, вошедшая в раж, даже вознесла к небу левый указательный перст, – мораль явился в этот мир не как абстрактное служение абстрактному Добру, якобы полагаемому Абсолютной Ценностью, – абсолютных ценностей нет – ты же знаешь, – а как… как… ну, типа, как Кодекс Выживания в этом страшном чудовищном мире. Так, например, трахать чужих жён нехорошо не потому, что это нечеловеколюбиво по отношениям к их мужьям, но лишь потому, что существует опасность получить от них за это по рогам. Красть плохо не потому, что это плохо в принципе, а потому, что если поймают – не поздоровится. Ведь нет людей более нечестных, чем судьи, и они, конечно, не упустят возможности потешить своё самолюбие, наказав «преступника». По этой же причине крайне небезопасно убивать. А если же это становится безопасным, то это уже не убийство, поскольку безопасным это может быть только если ты палач, государственный деятель или солдат на войне, и тогда это уже не убийство, а твои служебные обязанности. Так сказать, рабочий момент. Таким образом, всё то, что нельзя, нельзя не потому, что это как-то там якобы плохо, – да и что вообще означает это самое «плохо», – а потому, что это может тебе же осложнить жизнь. И тут вопрос, в сущности, в том, следует ли опасаться сложностей и его извечный вопрос-брат: «кто сказал, что будет легко». И самое главное, что эта система запретов существует лишь в этом говне, куда мы все прямиком попали из Рая и лишь потому, что Главный усомнился в себе! В Раю ничего подобного не было. Там можно было убивать, потому что Жизнь и Смерть были единым целым, как и Мужчина с Женщиной. Там всем можно было трахаться с кем угодно, потому что кто бы и с кем этим не занимался, на самом деле, он спал только с самим собой! И было это хорошо, потому что – честно. На самом деле, это и сейчас так, но сейчас это не для всех очевидно, а тогда было ОДНОзначно! – Тяпа на мгновение замолчала и переменила позу. – Потому что не было никаких ВСЕХ. Потому что не было всего этого маразма и миража. И это-то и было тем самым «хорошо», которое увидел Главный, после того, как создал сие. То есть, иными словами, Он создал ТО, а не ЭТО! Ибо он создал Рай, а не это говно, в котором мы все уже столько поколений катаемся! Этим говном он наказал сам себя, когда усомнился в самом себе. А поскольку Главный всесилен, то как только ему в «голову» пришла идея самонаказания – это немедленно же случилось. Он, Главный, развалился на тысячи тысяч разноцветных кружков конфетти, то бишь, на людей и все остальные частицы. А для того, чтобы всё стало опять хорошо, среди всех этих бумажных кружочков должен найтись основной, который медленно, но верно соберёт по крупицам всё это говно, в котором мы все прозябаем во главе с Главным. И когда говно станет целостным, то есть, окончательным, полным – оно в одночасье перестанет быть говном и опять станет Раем! Вот что я думаю. Ну, что ты молчишь?
– Странно… – проговорил Мишутка – ты же вроде ничего не курила сегодня! – неуверенно закончил он, думая при этом следующее (слово «странно» было при этом общим и для того, что он сказал и что подумал, – такой уж он был скрытный медвежонок): «Странно. Совсем баба с катушек слетела! Если уж даже она стала думать, как я, как-то само собой выходит, что я, в общем-то, прав. Уж не я ли тот самый главный бумажный кружочек?».
– Нет, я не курила. Зачем ты так? – грустно спросила Тяпа.
– Прости, я ненарочно. Я очень внимательно тебя слушал. Очень прикольная фишка про кружочки. Я прям даже подумал, а уж не ты ли главный из них? Не с тебя ли начнётся? – улыбаясь отвечал ей Мишутка.
Тяпа горько усмехнулась в ответ:
– И это всё?
– Нет. – снова улыбнулся Мишутка. – Разденься, пожалуйста. Ты сейчас такая красивая. Так и хочется тебе засадить!..
47.
Во втором эшелоне было промозгло, словно на улице, то есть, так же, как в первом.
На третьей полке, под самым потолком, поросшей бордовым мохом теплушки, мерно шевелилась шинель. В вагоне было душно, тесно и немилосердно воняло немытой пластмассой. Что тут поделаешь? Таков запах игрушечных войн. Солдаты, сидевшие друг у друга на головах, молчали и пукали. Иногда пели песню про «Зенитку и штык». Три дня назад её впервые исполнил в их коллективе капитан Макак Дервишев. По его словам, эта песня была стара, как сама Понарошкия, и ему пел её в качестве колыбельной ещё его дед, а его деду – его дед, а деду его деда, то есть, его прадеду, довелось услышать её ещё в годы империалистической войны, разыгравшейся, как известно, из-за революции в Кондуите, а точнее, из-за того, что оный переворот не поддержала Швамбрания.
Отдельные фольклористы иногда утверждают, что песня «О Штыке и Зенитке» родилась на следующий же день после того, как в небо нашей планеты поднялся первый в мире бомбардировщик. Звучит эта песня так:
Штык – это тот же еловый ствол
в условиях високосного года!
Штык – это, когда забивают гол
хорошие парни в ворота отпетых уродов!
Зенитка – это оружие слабых людей,
не знающих, что такое небо.
Небо не для бравады в кругу блядей,
а небо, которому аэропланов трэба!
Таким образом, зенитка – глупая тёлка,
а штык – завсегда молодец!
просто дубу сосна – не ёлка,
а пуле шрапнель – не отец!
Просто небу хороших парней потрибно одно,
А небу плохих – потрибно сплошное говно!
Сын полка, резиновый носорожек, Альберт Мошонкин хотел уж было совсем расстроиться, ибо натурально заслушался около-песнью в соответствие со свойственной его возрасту мерой серьёзности в отношении к жизни, но тут, как нельзя более кстати, ему на голову свалился вонючий сапог капитана Дервишева. Шинель не мгновение замерла.
– Цыц! – скомандовал старшина Борзой, упреждая подростковую вонь.
– Ну почему? – попытался завозражать шёпотом юный Мошонкин.
– Капитан – он же и командир, дура! У него сапог свалится – нам манна небесная!
– Эт-то точно! – послышался сверху голос пробудившейся небритой макаки.
– Как спалось? Что снилось, товарищ капитан? – осведомился Борзой и с лукавинкой в левом глазу отдал честь.
– Да снилось мне, что обрёл я наконец сын, старшина. Вольно!
– А у Вас есть сын? – искренне оживился рядовой Мошонкин.
– У всех есть сын… – вздохнул Дервишев.
– А дочь? – не унимался тупорылый маленький носорожек.
– Эхе-хех… – опять вздохнул макака и запел а капелла:
Чтоб вы сдохли, грёбаные люди!
Чтоб у вас оторвалися муди!
Чтоб у вас отяжелели веки!
Чтоб вы стали, как один, калеки!
Чтобы все вы, гадочеловеки,
так и не увидели бы Мекки!
А в святом Ие-руа-салИме
вы бы стали сами не своими!
Вас бы всех поставить к Стенке Плача
От последнего ублюдка вплоть до мачо!
Чтобы в светлый день Армагеддона
участь равного постигла б вас гондона!
Чтобы поняли вы все, как мы страдали,
от того, что нас игрушками считали!
Так-то! Оу-вау!
Оу-вау! Послушай блюз!
Скоро сдохнетё все –
а я лишь перекрещусь!
– Эк командир у нас заворачивает! Аж на слезу пробивает! – сказал старший борзой и действительно разрыдался.
– Фифти-фьють! – подхватил бесчеловечную песню случайный артиллерийский снаряд и с грохотом разорвался в вагоне-рэсторане.
Однако на сей раз никто не погиб.
– Занять оборону! – скомандовала Макака. И... Время остановилось…
Окончание следует...
Для вдумчивого читателя... :)
|
