Актуальная литература, поэзия, проза, музыка, актуальное искусство, digital-art, flash анимация, новости культуры,| Тайнинка.ру

1
Вчера я зашел в парфюмерию. Хотел купить крем после бритья "Нивея-фо-мен". Обломался и расчувствовался. Нет у них в продаже такого крема. И это объясняется в первую очередь невероятной популярностью продукта. "Все улетает, не успев придти..." - говорит полная, влажная, пахнущая лавандой и мокрым зонтиком продавщица, и улыбается горько и понимающе. Улыбается, смотрит на свои подмышки со стыдом и томлением и уходит куда-то в душную глубь заприлавка. Отчего такое томление, отчего стыд, и откуда эта невиданная мистическая популярность у низкопробного продукта, вонючего и экологически несостоятельного?

А дело, дорогие мои, в том, что едва ли не семьдесят процентов потерявших анальную девственность людей, как мужчин, так и женщин сделали это в присутствии и при непосредственном участии крема "Нивеа-фо-мен", так как во времена геронтократического деспотизма смазывать уй перед еблей в жопу (а любители знают, что смазки надо не мало и французией особенно не размажешься) можно было разве что "ёлочкой", обладающей ароматом толченых сверчков, и абсолютно водостойкой и не впитывающейся. Крем "Нивеа" же обладает во первых редким мягким обезболивающим эффектом, принципиально снижающим непереносимую вяжущую боль при первом проникновении, и в тот же момент продлевает расстояние до оргазма, которое приходится пройти активному партнеру, что при ебле в жопу актуально на редкость. Кроме того этот замечательный продукт обладает поразительным бонусным эффектом. Содержащийся в нем ментол холодит хуй и жопу самым изумительным, бархатистым образом, сообщая серьезнейшему испытанию для всякого убежденного исследователя секс-пространств - жопному вторжению ласковую домашнюю атмосферу детской игры в рождественскую ночь. Разумеется тем, кто ищет в жопной ебле жутких опытов кожаных джунглей, тем кому, стоя в тропической позе, необходимо представить за спиной павиана, или полковника, тем этот крем не подойдет. Однако я, как человек совершенно равнодушный к ролевой стороне анального сношения, и обожающий добрые советские интимные традиции, ставлю его выше любой специализированной анальной смазки, которую догадливый производитель наделяет, как правило ароматом блевотины и застарелой прямокишечной слизи. Очевидно он полагает, что эти запахи должны ассоциироваться у потребителя с харизматически правильной жопной еблей. Производитель! Ты ошибаешься! С харизматически правильной жопной еблей у меня и у большинства моих соотечественников ассоциируется запах крема "Нивеа-фо-мен".
Возможно причиной тому - несгибаемый славянский позитивизм, но лично я совершенно не чувствую в жопной ебле традиционно приписываемого ей СМ начала. Болтовня Берроуза о бабуинах мне представляется сущим вздором. Ебля в жопу - есть сладостное, новогоднее наслаждение, уводящее куда-то в детство, где елка, мандарины, тягучая, как минет, игра в солдатики на фоне слабого запаха одеколона "Ожен", песенка про "Бричмулу", и запотевшие поутру окна... Еще она - это сухая пыльная мальчишеская сказка про вечно гремящий майский ветряк за окном, про огромных малиновых медведок, про широкую страшную изумрудную осоку и серебряных карасиков в крошечном малороссийском пруду, на стонущем, оранжевом закате... Жопная ебля это всегда ностальгия, мышонок в груди, слезы и роса... Она всегда, как в первый раз. Кстати как это было со мной в первый раз. Можно вспомнить. Я думаю, что даже просто таки остро необходимо вспомнить...

Свою того времени подругу я обрел, внимая заунывному бреду под искусственными звездами планетария. Она сидела рядом в темном зале, озадачивая и поражая меня грубоватой огромностью тела. В ней была некая асексуальная привлекательность. Таким качеством как правило обладают крупные влажные после дождя сосновые предметы, например качели в парке. Каждая часть ее тела словно существовала отдельно от всего остального организма, причем существовала как-то очень "в полной мере", во весь голос заявляя о своем наличие в мире. Рука ее будто бы говорила высоким спокойным голосом юной комсомолки из пятидесятнического кинофильма:"Я рука!". Нога, видя такое поведение руки вторила:"Я крупная, тяжелая нога!". И откуда-то из-под кожаной миниюбки пизда таким же, но слегка приглушенным голосом утверждала:"Я большая волосатая пизда!". Такой ропот органов меня странно раскрепостил, и я положил свою жалкую интеллигентскую ладошку на огромное обтянутое белым, отсвечивающим в темноте чулком колено, поражаясь его пластиковой безразличной отдельности. По роже я по неведомой причине не получил, и через несколько минут, уронив нарочную монетку, я уже пытался нащупать в обтянутом тканью и капроном очень твердом и ненастоящем лобке, ту самую большую волосатую пизду.

Выйдя со своей новой знакомой на свет божий из под синтетического неба я увидел на ее миловидном но как-то слишком заостренном и скуластом лице густой, очень здоровый и стыдливый румянец, а через несколько часов, у нее дома, я обнаружил такой же румянец на внутренней стороне ее бедер. После того, как я в тропической позе, до колен приспустив колготки, и задрав миниюбку отъебал девушку в широкую и холодную, как осеннее поле, без вкуса, цвета и запаха пизду, новая подруга сообщила мне, что ей передо мной жутко неудобно, потому что использовав меня для потери девственности, она хочет со мной тут же расстаться. Идея такого ужасающего цинизма заставила мою шишку сразу же вскочить вновь, и я выеб девицу еще раз, но уже в миссионерской позиции, и раздев до гола.

Через пару дней, она мне позвонила и сказала, что до дефлорации была не осведомлена о том, что женщинам постоянно хочется ебаться, и что не мешало бы мне проявить благородство и ебать ее до тех пор, пока она не встретит принца со швейцарским гражданством и докторской степенью. Проявить благородство я согласился, и через пару недель чуть-чуть смирившись друг с другом мы уже целовались под крупным теплым дождем где-то на патриарших, как заправская влюбленная пара, и проходящая мимо, согбенная, и противоестественно интелегентная старушка, улыбалась ртом мумии, и говорила нам, мокро шурша, как дождь, с легким немецким аксентом:"Берегите чувства!".

Товарка моего друга была совсем иной. Телом она более всего напоминала коричневую и тощую испанскую лошадку. У нее были очень крупные кости, большие ступни и ладони, маленькое лицо похожее на обтянутый кожей череп, нарисованный в стиле аниме (из-за совершенно лемурьих гигантских глаз). Руки и ноги ее были покрыты длинными черными волосками, что еще добавляло ей физиологичности. Она говорила с колоссальным трудом и перед тем, как начать фразу сильно бледнела и потела острым потом с оттенками лаврового листа и мокрой шерсти. Н. сильно и как то тупо ее любил, а она с упорством совершенно клиническим отказывалась ему дать. Поэтому Н. в тайне еб ее ближайшую подругу, огромную жирную колышащуюся самку с поразительно угреватым носом и жесткими длинными вьющимися волосами. Эта женщина все время говорила блямкающим жабьим голоском глупости короткие тупые и мягкие, как ее пальцы и пахла жиденько разведенной в воде блевотиной. Н. ебал ее увлеченно, взвинченный эротизированным отвращеньем, и мне было очевидно, что скорее всего он на этой женщине женится.

Моя девица с большим успехом занималась академической греблей, и непрестанно выигрывала какие-то там соревнования. Когда она соревновалась, то ебаться отказывалась, мотивируя это недопустимостью разбазариванья спортивной злости. В такие дни я лежал в косом солнечном луче на низком диване, глядел на летящий в комнату тополиный пух, и выгибаясь дрочил, все чаще представляя на месте какой нибудь девицы Н. Представлял я, что он сидит на диване, я же лежу, свернувшись клубком, моя голова у него на коленях, и я сосу его крепкий, как резная трубка, с мягкой головкой хуй. Юношей я был удивительно серьезным, и однажды осознав на что именно я дрочу по преимуществу, сказал себе:"Милый, а ведь ты пидористичен, как хорек, и хватит уже вытеснять все насвете и прятаться от себя самого, объясняя очередной товарищеский отсос отсутствием поблизости дамы. Тебе нравится сосать, и мужское тело тебе нравится уж точно не меньше женского!".

Такую мысль нужно было переварить, и я честно провел дома безвылазно три дня, в холодном поту переживая свою неправильность, а пережив ее, я пришел к Н. и прямо спросил:"Как ты считаешь, может нам все-таки поебаться, или так и будем дальше лизаться и спускать в трусы?" Н. посмотрел на меня, как на милое, нелепое, неразумное и в тоже время потенциально опасное животной и сказал:"Совсем оуела твоя голова. Ты что, пидарасом хочешь сделаться?". Я ответил в том духе, что сделаться пидарасом - это так же странно звучит, как сделаться гномиком или корзинкою. То бишь таким предметом как-то становишься с самого начала, а потом просто однажды соглашаешься с тем, что был этим всегда. И что такое соглашение принимается не без сладости. Это можно проверить на себе в любой момент. Скажем пидарасом быть считается постыдным, а вот например корзинкой вполне себе можно являться, никого вокруг не оскорбляя. Оттого попробуй, закрой глаза, прими удобную позу, и повторяй внутри себя вкадчиво и мягко "я корзинка, я корзинка, я корзинка...", знаешь, у меня при этом встает. "Ебнутый ты, - улыбнулся Н. и поцеловал меня в губы, - Люблю я тебя, а лизаться мы больше не станем, а то правда так уй знает до чего докатишься!". Принятое решение мы захотели обмыть, и добыв в каких то заросших кленами ебенях три бутылки "Агдама", сели на кремовой лоджии, он на пол, а я на холодильник, отмечать один из самых грустных и по сей день в моей жизни праздников. Все шло к июню, вечерний воздух стал совершенно янтарным, слабая цветом и ароматом в келлендулу пыль сушила кожу на ладонях "Агдам" говорил мозгу что-то наподобие:"Тебе пиздец, тушканчик. А все потому что ты такой нежный".

Жестокое утреннее похмелье пришло в жутковатый, как визг циркулярной пилы, унисон с ощущением жестокой, сумрачной и безрадостной нелогичности человеческой жизни в ее расхожем понимании. Жизнь, как таковая, представилась мне в виде тайной кургузой и одутловатой пассии Н. Жизнь несла липкую безжалостную чушь, и я знал, что в своих "жизненных пределах" эта обрюзгшая сука права, и что многие, если не все, несогласившиеся с ней хоть раз, очень пострадали от сил таких же коротких, толстых и слепых, как ее пальки. Мне предлагалось согласиться, подписать некий дурно-пахнущий контракт, и я, обожая фильм "Тот Самый Мюнхгаузен" сказал этой неприятной виртуальной леди:"Вот что милая! Как помирать соберусь, подходи, все тебе подпишу!".

С этого дня меня заклинило. Стать пидорасом для меня сделалось вопросом чести. И еще один забавный момент. Моя девушка, с объяснимым, для организма такой величины, недоверием относвшаяся к отдаленным областям своего тела (так же жители Чукотки не слишком доверяют кыргызам), в ответ на мое предложение вылизать наконец ее, прохладную и стерильную, как внутренность огурца манду, сказала, что человек, сующий свое рыло в место, которое кладут на унитаз - как минимум свинья. Это добило меня окончательно. Во-первых, по очень понятным причинам меня обуревал тогда лизательно сосательный азарт, а во-вторых... впрочем хватит и во-первых. На какое-то время генитальный половой акт сделался для меня подобием, комсомольского значка (а я относился к юношам, ходившим в школу в разрисованных джинсах). Еще вчера горячо и нежно обожаемая пизда, обожаемая до такой степени, что я уговаривал своих женщин не подмываться перед еблей хотя бы сутки, и, уходя в школу, я, после утренней палки, никогда не мыл левую руку, дабы иметь возможность развлекать себя на уроке милым сердцу ароматом, так вот, на короткое время пизда стала для меня вещью обыденной и нелюбопытной, как куриное яйцо на завтрак или башенный кран за окном. Это меня страшно напугало:"Суки стебанутые, обсоски задроченные - думал я - Ведь правда же через вас пидрилой сделаешься, станешь у солдат отсосы клянчить!". У меня был выбор, погибнуть или как-то спастись. Я выбрал спастись. Чтобы вернуть себе любовь к пизде, я решил проделать с хуем все, что с ним можно проделать, и повторять эти опыты пока они не станут для меня обыденными, как утренняя зарядка, пока, милая, как мама, густая, как мед, пахучая, как утреннее море, мокрая, как московская брусчатка после летнего, оставившего пепельную дымку и желтый отсвет дождя, пизда не вернется в мои грезы, чтобы остаться там навсегда.

Однако жизнь продолжала заворачивать гайки. Тщательно перебрав всех знакомых мужеского пола, я с ужасом и удивлением понял, что никому из них просто не могу предложить своих отверстий. Я впал в отчаяние. Образ огромной, медноголовой гарпии-жизни встал передо мной с некой дурного тона ясностью. Температура моя поднялась до сорока одного градуса, плетясь домой, чтобы забраться под одеяло, в ознобе и ужасе перед тем, что со мной происходит, я на лестничной клетке увидел перед собой, медного клювастого демона, одновременно напоминавшего орла, петуха и отлитого евреем славянофилом грифона. Я хотел защититься от него рукой, но обе мои ноги свело, и я покатился вниз по лестнице, проваливаясь все глубже в боль и бред. Меня подобрал отец. На следующий день я проснулся совершенно здоровым, разве что осталась в носоглотке горьковатое слабое недоумение, да чуть-чуть кружилась голова. Отец пришел ко мне в спальню, и особенным образом посмотрел на меня. Он сказал:"Знаешь, сын, ты вчера много говорил о каких-то лебедях... - он помедлил - ...и Леде. Вот я принес тебе картинку показать... - он положил возле меня известнейшую Леду Давинчи. - Видишь, сказал он, у них дети из яиц и голубые, а знаешь почему?". "Почему же, если не секрет?"- меня очень злил его дурацкий монолог. "Потому что Давинчи был жопником!" - сказал мне отец, и вышел из комнаты, резко развернувшись и склонив голову. По моему он отыгрывал какую-то сцену из "Детских Лет Багрова Внука".

Я понял, что в бреду нарассказал папе много интересного. Смешно, но в этот раз Давинчевская Леда мне попалась впервые. Я принялся ее рассматривать со всем тщанием, и вдруг в моем мозгу стал проявляться рисунок вчерашнего бреда в удивительных и очень говорящих подробностях. Во-первых я вспомнил, что от клювастой гадины меня защитили какие-то, так же медные, истово гремящие лебеди. При этом я знал, что посланы они были черным огромным, похожим на стог сгоревшей соломы дроздом. Этого дрозда мне гораздо позже отчетливо напомнили вороны в первом клипе "Би-2" (песенка "не потерять бы в серебре"). Но эта часть бреда была мутной, мистически стремной, и не содержала никаких конкретных указаний. Зато вторая его часть, вторая часть содержала конкретнейшее руководство к действию! Во второй части бреда мне примерещились... Во второй части бреда мне примерещились соратники по литературной деятельности, все они, включая меня сидели веером на полу, в распяленой рыбьим глазом и наискосок пронзенной широким белым лучом комнате Д. Сам Д. стоял на кровати, спустив до колен джинсы, и кричал на нас:"Что суки-бляди, интересно вам!!! Вот смотрите гандоны!!! Вам конечно посрать, оно и понятно!!!". Мы все смотрели на него снизу вверх, совершенно опешив, потому-что в паху у Д. ничего не было. То есть не было даже волос, не говоря уж, о чем-то большем. Подобным зрелищем богат кинофильм "Догма".

Что до личности Д., этот человек был встречен мною на весеннем, сонном и синеватом съезде московских ЛИТО. К тому моменту я уже успел разобраться в попердывающем осоловелом однообразии литошного существования и, чувствуя резиновое механическое неприятие своих работ всеми соратниками по литобъединению, крепко намеривался прекратить настоебавшие литературные штудии, и плотней готовиться в, отдаленно поблескивавшую в московских липовых глубинах, Суриковку. Именно с такими идеями я вышел на сцену , бог его упомнит какого, актового зала читать подросковую живописную напыщенную муть наподобие:

Щекочущий привкус бескрайнего
В дыханье погасших костров,
Плывут над прозрачными травами
Рога голубых волов...

И мне впервые в жизни пришла из зала записка, в которой имелся номер телефона и предложение позвонить непременно. Когда я вышел в холл, все таки умудрившись произвести своим наивным трескучим словоблудием некое вырожденное робкое подобие фурора, человек, написавший записку подошел ко мне, и высказался в том духе, чтобы я непременно позвонил, мол есть дело катастрофической важности. Человек этот меня не просто удивил, он поверг меня в глубокую многодневную задумчивость. То был очень стройный и гибкий еврейский юноша, красивый экзотично и вычурно. На пастернакоподобном лице располагались переполненные губы Радж Капура, казалось, что в двух метрах от его рта еще ощущается легкий запах слюны и странного неразъясненного секса. Так же юноша имел тяжеленные тщательно промытые, а возможно и завитые, жирного черного цвета волосы, достающие ему чуть ли не до колен. Таких волос в те времена было вполне достаточно для привода в милицию или молчаливого коллективного убийства путем получасового топтания. Однако кроме внешности, было еще в этом молодом человеке что-то пугающее и одновременно заставлявшее думать. Он как будто не понимал, что происходит вокруг, и в тот же момент возникало противоположное чувство, мол если он, вот такой вот, как он есть, стоит здесь жив здоров, то это я наверное чего-то недопонял в происходящих событиях. Разумеется я ему не позвонил. Он позвонил мне. Точней не совсем мне, у него же не было номера моего телефона. Он позвонил директору школы, где я учился, и предложил совместный проект по созданию литературной организации. Собственно с этого звонка и начался первый период художественного беспредела в моей жизни.

"Гм..- подумал я, - и пошто это мне такие видения?", а на следующий день договорился встретиться с Д. на октябрьской. Краснея, и потея, чувствуя себя мчащимся на, колотящий по ушам, ствол пулемета, обреченным героем, я произнес:"Д., я вот что подумал... Точней мне кажется... Ну я заметил... Точней догадываюсь... Что в нашем с тобой кругу пруд-пруди голубых" - последние слова вылетели из меня захлебывающейся скороговоркой. "А что тебе, до голубых, друг мой, В?" - осведомился Д. "Да... Мне бы поебаться..." - протянул я, глядя на носки ботинок. "Ах, поебаться - ответил Д., потом задумался секунд на пятнадцать, в течение которых я десять раз прокрутил в мозгу варианты возможного развития событий, в случае, если Д. окажется вдруг, вопреки всем законам жанра, гомофобом - Поебаться это возможно". "Возможно!!! - обрадывался я - А где? И, главное, с кем?". "Ну, на первый раз можно и со мной... Ты как на это смотришь? А насчет "где?" есть как раз один вариантец...".

Через полчаса, мы пришли в какой-то гибрид квартиры и офиса. Д зашторил плотно окно. Я присел на край кровати. Помню охватившее меня в первые минуты чувство липкой сонной одури, словно после двух дней воздержанья докурил утреннюю крепкую сигарету. Из этой сонной одури я вырвался с помощью пионерского белого рывка, и вдруг ощутил, что Д. уже несколько минут раздвинув языком, мои зубы, целует меня взасос своими огромными, избыточно чувственными губами. Голые мы лежали под одеялом. Д. нависал надо мной, я ощущал, как мокрая, мягкая головка его хуя упирается мне в удивленный промежуток тела, между яйцами и жопой. Наверное я улыбался, как идиот, потому что Д. спросил меня:"Неужели нравится?". "Очень нравится!" - ответил я. Д. спустился к моему члену, и обхватил его своими страшными губами, несколько раз быстро-быстро, пуская слюну, нанизался головой на мой подрагивающий хуй. Я в это время держал его правой рукой за длинную, похожую на морду бассета головку, всю мокрую от коротких выбросов какой-то жидкости, слишком прозрачной для спермы. Это было очень любопытно, так как мой хуй ничего такого не выделял. Его головка была похожа своей нарочитой бесстыдной мокростью на его же пугающие, странные губы, в которых удивлялся самому себе, мой, такой родной и обыкновенный, хуй. Осознания столь близкого контакта с этими губами и привело меня к сокрушительному, в добрый десяток ступенек, с воем и рукоприкладством, спуску. Д, продолжал сосать после моего оргазма, и я вырывался, визжа, а он не отпускал с ловкостью старого оперативника уворачиваясь от моих тумаков. Наконец выпущенный на свободу, я накинулся на елду Д.. Лихорадочно вылизал яйца, радуясь острому, сырому осеннему их запаху, и, наконец запихнул хуй себе в рот. Опять же долго чавкать мне не пришлось. Через две три фрикции горьковатый, теплый, невыразимо тошнотворно сладостный фантанчик спермы первый раз в жизни плеснул мне в нёбо. "Мне спустили в рот! Мне только что наспускали полный ебальник!" - думал я и хуй мой вставал снова с недетской неотвратимостью.

Через пару взаимных отсосов, я повернулся к Д. спиной и попросил отъебать меня в жопу. "С тобой это уже было раньше?" - спросил меня Д. Я отчего-то соврал ему про каких-то киевских хипей, с которыми у меня было нечто шокирующее. Д. ткнулся сминающейся головкой мне в дырку, и тут же спустил. Ощущенье липкой спермы на сфинкторе - чувство сильное, но мне хотелось большего. В ту ночь это большее так и не случилось.

На следующий день, входя в метро, чувствуя во рту привкус спермы, а на теле запах чужих мужских пота и слюны я много и сладостно, хотя и не без легкого испуга, думал. Думал так: "Ебли меня всю ночь... чудно же, право!". Думал еще иначе:"Иду, вся рожа в сперме, интересно, а по мне заметно, что я до пяти утра сосал?". Еще думал по другому:"Вот, оказывается, что девки чувствуют, когда с блядок идут! Был бы девкой, непременно блядью бы заделался. Подросту, женюсь на шлюхе, стану ее подо всех знакомых покладывать, то-то здорово будет! А потом всю обспусканую ебать! Ай-бай!".

Домой идти совершенно не хотелось. Отчасти потому что утро выдалось сияющим, как только что вымытый швейцарский нож, отчасти по той причине, что дома я сразу же залез бы под горячую воду, а мне хотелось продлить в себе спокойную острую радость идущей домой молодой прошмондовки, а стянувший кожу на шеке высохший мазок спущенки, и запах чужого, вчерашнего, сдобренного любовным потом, одеколона очень помогали такого рода внутренней мастурбации. Да-да, именно молодой, именно прошмондовки, отъебаной за ночь по укурочному пиздочесу раз двадцать пять во все возможные дыры. Эх... Вранье все это. И не по обкурке, и в дыры не во все. Где-то в районе полежаевской я купил пыльный малиновый огнетушитель тринадцатого портвея, запихнул его в самошитый джинсовый рюкзак и решил пойти на маяковку в популярный тогда расписной Булгаковский подъезд.
В подъезде я залез с ногами на подоконник, открыл пыльные окна, и глядя наружу, стал лакать омерзительную, приторную, с оттенком сырых древесных опилок субстанцию. Портвейн убывал, а счастье мое прибывало. Счастье было коробчатым и холодным, и жило где-то внизу живота. Та форма не совсем здоровой радости, которая мешает читать и смотреть телевизор, заставляя нас раз за разом прокручивать в голове какое-нибудь событие. Подобное состояние наступает после удачно написанного текста. Когда понимаешь, что родил, не ебаться какого, богатыря, и светло, спокойно внутренне дрочишь на собственное писательское могущество.

"Кто дринчит, тот не торчит?" - раздался из-за моей спины густой и очень вежливый тоном вопрос. "А что, есть предложения?" - я обернулся, протягивая незнакомцу недопитую бутылку. Незнакомец оказался высоким рыжим, противоестественно промытым хипом с небольшой бородкой, сутулым, с большим рюкзаком и в майке цвета хаки, расписанной китайской тушью. Хип глотнул портвейна, достал из рюкзака зеленый, переливчатый, как медиатор, очешник полный дури, беломор, стал приколачивать. Дунули. Счастье во мне преобрело объем и выплеснулось наружу, через окна булгаковского подъезда. Говорили о Б. Г., потом о Секс-Пистолс, потом о ебле. Предположили возможность наличие на чердаке Булгакова найтовщиц, решили подняться посмотреть. Уже, поднимаясь на чердак, я понял, что меня разводят, и от такого понимания бутылочка с живой водой, побулькивающая внизу моего живота, чуть ли не показалась моему нетрезвому взору. Конечно же никаких найтовщиц на чердаке не было. Однако именно поэтому мы на чердак и пришли.

"Знаешь что...- начал хипи, только не обижайся - Ты очень красивый. Такого редко встретишь... Можно я тебе уй пососу?". "А ты из какого города?" - отчего-то спросил я. "Из Киева" - ответил мой новый знакомый. "Так... - подумалось мне, - Киевские хипы.. Кто то на небе очень не хочет, чтобы я оставался обманщиком". Я объяснил в двух словах, что предпочел бы быть отъебаным в жопу, конечно, только в случае наличия презервативов и крема. Хипи смущаясь полез в рюкзак, порылся там и нашел жуткие советские презера еще в бумажной ленте, и тюбик "Нивеи". Я спустил до щиколоток джинсы, и нагнулся, опершись о какие-то доски, и через секунду почувствовал, что меня разорвали изнутри напополам. Я взвыл. Хипи было дернулся вытащить член, но я не пустил его, придержав одной рукой за задницу. И он стал меня ебать. Сначала медленно, а потом быстрее и быстрей. Я стоял, тяжело дыша на самой границе доступных человеку ощущений в холодном поту и ледяном недоумении всего организма, смотрел на ритмично дергающиеся перед глазами доски, в какой то момент понял, что меня дрочат очень большой и шершавой ладонью, осознав этот факт, я тут же спустил в ладонь хипану, а через три-четыре фрикции кончил хипи. Кончив, он слизал мою сперму со своей ладони, потом встал на колени и облизал мне яйца и член. Олизывая мне яйца, он спросил:"Небось ебался всю ночь?". Я кивнул. "С парнем?" - хипи трогал своим шершавым грубым пальцем развороченный вход в мою задницу. Я кивнул опять. Елда у моего случайно ебаря вскочила чуть не подбородку, и я со стуком рухнул на колени, заставил его встать, и запихнул хуй себе в рот.

Вечером, идя по сиреневым и салатовым после дождя сумрачным кущам в своих Мытищах, я думал о дроздах, яйцах и другой мистогогии:"Это ж надо. Мало того, что в сраку и по обкурке, так еще и киевские хипи. Пиздец..."

Оголтелый припадок гомосексуального блядства продолжался у меня тогда шесть месяцев. Моя девица свалила куда-то за рубеж, и на протяжение всего этого времени я не разу не трахнулся с женщиной. Такого плотного пидористического трипа в моей жизни больше не было никогда. А через шесть месяцев произошло событие, которое вернуло меня, по крайней мере частично, в лоно пизды. Впрочем это уже другая история.

2 

То, что с одними женщинами ебаться вкусней и сладостней, чем с другими, я понял не сразу. Для этого мне пришлось поюзать Г. Опыт меня поразил. В постели Г. более всего напоминала крупный и упругий диванный валик, пизда ее абсолютно не реагировала на раздражители, в ней всегда было одно и тоже количество смазки, густой и вязкой, как солидол, однако мой организм радовался ее телу. Поразительно было то, что я, человек, в те времена (а было мне шестнадцать) очень высоко ценивший постельную акробатику (сегодня я ее ценю гораздо меньше), вдруг понял, что мои эмоции совершенно не зависят от того, что женщина проделывает в постели. Это была любовь.

Г. я встретил на новогодней вечеринке. Она гоняла вилкой по столу куриную ногу, роняя бутылки и матерясь. Я нагнулся, чтобы ей помочь, и был сражен исходящим от девушки "низким" тяжелым запахом сырой шерсти, практически псины. Однако запах псины - чужой и отвратительный, а этот дух мигом наполнил мне живот свинцом, а трусы - елдищей. Домой я пришел в образе жизнерадостного кретина, а через три месяца, в сыром искристом марте, Г. мне дала. Она пришла ко мне после школы с твердым намерением дать. Я предложил ей поесть. Она ответила: "Лучше сперва меня выеби, а то вдруг передумаю". Я неуклюже лег на ее очень белое и нескладное, на тот момент, тело и стал пропихивать хуй в заплевленную дырку.

На тот момент я имел большой опыт дефлорации. Лет в четырнадцать мне довелось лишить невинности девушку из тех, что ходят в военные части, дабы пройтись там по кружку. Таких женщин я понимаю очень хорошо и презрения к ним не испытываю; с той девушкой я потом долго дружил, и часто с наслаждением слушал истории ее причудливых и оголтелых блядств. Так вот, дефлорировать эту замечательную шлюху у меня получилось очень качественно, и она рекомендовала меня своим товаркам. В результате за два года я обесчестил добрую дюжину девиц. Родители мои ошеломленно молчали, а в школе на меня стали обращать внимание учительницы. Впрочем, про них в другой раз.

Г. молча и очень мужественно стерпела обычную в этих случаях боль, мой хуй нырнул в ее желеподобную манду, а я уткнулся носом в смердящую шерстяным носком подмышку и через две фрикции спустил. Спустил на ее белый, широкий и мягкий живот, лег рядом, и первый раз в жизни понял, что стесняюсь своей голытьбы. "Эк!" - сказал я себе и полез облизывать пизду. Пизду Г. имела большую, с грубыми, паклеобразными волосами и толстыми сиреневатыми губами; в глубине пизда была кислой, а выделения ее были густые и внешним видом напоминали сперму. Пахла эта пизда тяжелой густой кошатиной с оттенком куриного бульона. Этот оттенок мешал, но я достаточно быстро научился от него абстрагироваться.

Яркой отличительной особенностью Г. была очень большая и круглая жопа. Эта жопа, покрытая жесткими прозрачными волосками удивляла как своей шершавой могучестью, так и редкой для такого крупного аппарата упругостью. Г. вообще была девушкой крупной, ногастой, с толстыми, как у щенка дворняжки, щиколотками, и тяжелыми, шершавыми "деревенскими" икрами, покрытыми мелкими, похожими на мурашки пупырышками и все теми же белыми жесткими щетинками. Бедра ее были самодавлеюще мощны, и от брюк ее всегда шел сильный запах здоровых, плотных, но не слишком промытых ног. Сиськи у нее были неинтересные - мягкие, грушевидные, без обожаемых мною волосков вокруг сосков, да и сами соски были расплывчатые, мягкие, невкусные. Лицо Г. носила ультраславяноское, с легкой азиатчинкой в разрезе глаз. Ступни ее тоже пахли мощно, узнаваемо, с оттенком старой кожи и березового дегтя. Обсасывая эти ступни, я и стал с тех пор проводить вечера перед телевизором. В эйфории и вылизываниях прошло три года, на протяжении которых я сохранял Г. почти абсолютную верность, и вдруг Г. стала реже мне давать.

Она вообще была бабой ленивой, и ее участие в ебле сводилось к неохотному раздвижению ног, а тут вдруг ебля совсем стала сходить на нет. "В чем дело, любимая?" - спросил я у нее. "Да ну, достало все, одно и то же каждый день! И все время раком!" - ответила она. Я покаялся, так как действительно ублажал товарку сугубо тропически, дабы всегда иметь в поле зрения ее неимоверную жопу. Мы тщательно обсудили этот вопрос и решили кого-нибудь отъбать в паре. И тут сразу, бессовестно и мощно долбанула весна. Снег провалился сквозь землю, в Джанге появилась особенная, по-апрельски веселая травка. Гопота заняла свои прибитые места, и стояла совершенно ритуальными кругами вокруг пятилитровых банок с разливным совдеповским пивом. Эта весенняя резкая одурь вышвырнула нас из койки, и заставила прогуливать все, что в принципе возможно прогулять. Совершенно безо всякого смысла, взявшись за руки и практически молча (за три года беседы себя исчерпали, так же, как и ёбля), мы бродили по Москве в жестких когтистых лапах влюбленности второго созыва.

Влюбленность второго созыва, как правило, острей и продолжительней первого наплыва чувства, и для первых ее недель характерно маниакальное, но совершенно асексуальное возбуждение. Мы без конца в прямом и переносном смысле стояли на каких-то ржавых мостах и коричневых сухих крышах, и я, обняв Г. со спины, прижимался пахом к ее ирреальной трансмиссии, и ловил аромат солнца в ее волосах. Единственной циклофренической темой наших бесед стал мучительный вопрос: "Кого выебать первым?". Время шло, а четкого ответа все не было. С полом мы определились быстро.

Поскольку я уже давно и плотно ёбся с парнями, а Г. ни разу не пробовала девочку, мы и решили начать с парня. Только вот кандидатура этого парня вызвала споры и разногласия. Перед нами стояла задача найти тело, привлекательное для нас обоих, обладающее по крайней мере зачатками разума, и в тот же момент не нарваться на политическую травлю со стороны тусующейся общественности (все таки Мытищи). Г. считала, что мы должны пригласить в койку О., ее однокласника и школьную безответную любовь, парня с прокачанным, редкой красоты альпинистским телом, и лицом Улугбека. Я же опасался, что О. в силу свойственного ему мощного мачизма может нам отказать, и уж точно не станет трахаться со мной. Моим предложением был М. (тот самый, из жизни с Имморалистом).

М. нравился мне внешне, и частенько развлекал меня рассказами о своих педрических съемках на КитаЕ и на Театральной; постоянным фигурантом этих саг был некий дядечка на "Вольво", в шелковом шарфе, в черепаховых очках и далеко за сорок. Обычно он предлагал М. поехать в гости, попить французского вина и послушать классическую музыку. Потом они ехали к дядечке, где "все" и случалось. Что "все", М. не уточнял. Поскольку в тогдашней Москве физически не было такого количества ухоженных дядечек на Вольво, я со временем уверился в вымышленности этих историй. Мы много спорили, выдвигая незыблемые, тяжелые, как покойник, аргументы, и наконец пришли к выводу, что будем ебать Л.

Л. представлял из себя длинноволосого, доброго татарина, с длинным, без единой капли жира смуглым и угловатым телом. Л. заполнял в тусовке нишу добряка-непротивленца, а в школьном спектакле "На Дне" играл Луку. Л. любил распространяться в том духе, что «лучше онанизма нет на свете вещей», и мы, решив сыграть на этой струнке, предложили ему пофотографировать нашу ёблю. Было очень холодное, ветреное майское утро, когда Л. пришел к нам со своим "Зенитом".

В памяти остался кожаный запах фотоаппаратного кофра, и ощущение жесткого, сопливого ветра из-под балконной двери. Раздевались мы неуклюже, влажная одежда не хотела слезать. Дело в том, что мы, стесняясь Л., решили на сегодня отказаться от обычных для нас игр с запахами, и помыться прямо перед сексом. Смущаясь встречать Л. голыми, мы напялили шмотки прямо на сырые тела. Как только я понял, что нас в комнате трое, причем мы с Г. совершенно голые, меня схватил за горло ледяной, распирающий кожу залупы сухостой. Добрых два часа мы принимали самые невероятные позы, и еблись без ощущений и эмоций. Состоянье более всего напоминало винтовую заморочку. Полная невозможность прекратить очевидно бессмысленное занятие. Л. хватал нас за части тела, и старался запихнуть объектив, в чью-нибудь задницу. Когда во всем доме не осталось ни коробочки пленки, я сказал, мандражируя, как перед первым выходом на сцену (чувство, словно в груди раскачивается медная прохладная болванка, привязанная к головному мозгу): "Послушай, Л. Поработали, можно и отдохнуть. Хочешь, мы поебемся, а ты на нас подрочишь. Можешь кончить мне на лицо... Или, Г. может тебе пососать. Что скажешь?" Я буквально увидел, как в мозгу Л. пришел в действие какой-то гидравлический механизмик. Такой, весь из себя стеклянный, с никилевыми поршеньками и рубиновой жидкостью в них. В результате действия этой штучки смуглое длинное лицо Л. пошло багровыми пятнами, он посмотрел на нас длинным жалким, собачьим взглядом и с невероятным трудом выговорил:"Нет... Я не хочу".

3

Сказать, что мы огорчились, значит ничего не сказать. Мы были совершенно раздавлены, наша самооценка превратилась в говно, а страх перед подобными эксперементами сделался уныло непреодалим, как серый забор вокруг королевского ЦУПА. Однако тот, кто послал мне когда-то киевского хипи имел насчет нас совершенно конкретные планы и ему было глубоко насрать на мнение какого-то Л..

Спустя два дня после безжалостного облома, мы возвращались с концерта нашей самой распиздяйской на свете рок-команды, как и положено в лоскуты удутые поверх сиднокарба. Тот кто пробывал такое сочетание отравляющих забав знает, что конский возбудитель это развлеченье для дошкольников. Плюс к тому тормозные шланги такая замута проедает не хуже, чем оксибутират натрия. И как следствие после каких-то неведомых мне событий (провалы... помню что снял с себя на улице тельняшку и отдал ее какой-то девочке, лет семи... она осведомилась, с какой целью я наделил ее такой неожиданно драной вещью... а я кажется посоветовал ей, помыть моей тельняшкой пол на кухне) мы лежали у меня дома на разложенной софе, без простыней, и Л. с удивлением и с каким-то даже недоверием к реальности происходящего наблюдал, как я сосу его неимоверно длинную, загибающуюся парниковым огурцом елду, казавшуюся мне в тот момент на удивление вкусной.

Вообще от тела Л. мне было хорошо и спокойно. К его смуглым, рельефным и худым конечностям было очень приятно прикасаться, я совершенно не ощущал его запаха, он казался мне какой-то африканской деревянной фигурой, а воздух вокруг словно порос рыболовными сетями в мелких бубенчиках. Г. сидела рядом и смотрела на нас, обоих. Она попросила ее пока не трогать, и старалась получше распробывать зрелище, лишь изредка поглаживая то меня, то Л. по задницам. Я провел Л. языком по уздечке и почувствовал губами тот самый характерный хруст спермы в канальце, во время которого и понимаешь простую, но не перестающую всякий раз поражать мысль "у меня во рту хуй!". Л. спускал долго, не меньше чем в двадцать толчков, когда я наконец оторвался от его головки, сперма текла у меня изо рта, и Г., схватив меня своими большими руками за голову, облизала мои губы. Л. очень осторожно и напугано взял рукой мой хуй и я сразу выпустил длинный плевок спермы на матовую стенку гарнитура "Рыжик".

Мне ужасно захотелось, чтобы Л. отъебал Г.. Я еще не разу не подкладывал любимую, и в груди у меня поселился ком сладкого пуха от предвкушения, стократно увеличенный травкой. Я обнял их пониже спины и подтолкнул друг к другу, Вновь торчавшая елдища Л. раскачивалась в тёплой сиреневой тьме. Г. откинулась на спину, раздвинув стороны свои могучие белые бедра, на колышащемся фоне ее широкой, славянской изобильной плоти худая темная азиатская фигурка Л. смотрелась настолько вкусно, что я отполз подальше, устроился поудобнее и стал медленно, стараясь подольше не кончить, дрочить. Л. обращался с Г. с какой-то совершенно танцевальной осторожностью, он перемещался медленно, словно богомол или палочник, но вот наконец его головка коснулась толстых синеватых в закатном свете губ пизды Г. Чтобы лучьше видеть, как ебут мою любимую, я лег на бок. И о ужас огромный, только что казавшийся незыблемым и могучим хуй Л. упал. "Солнце наше, - спросил я у Л. - Ты часом не первый раз ебешься?". "В первый.." - ответил он грустно. Я отвел в сторонку Г. и сказал:"Теперь ты его обязательно выебать должна, помоему он из-за нас фиксанулся на мужиках". Я вышел из комнаты, чтобы не отвлекать своих любовников. Я стоял в милтонсовских белых джинсах на балконе, вдыхал майскую гарь, всем переполненным наркотической сладкой мукой телом и повторял про себя:"Мои любовники... Там ебутся мои любовники...".
В этот день хуй Л. так и не встал. Но с тех пор Л. почти каждую ночь стал проводить с нами, и вскоре к моему удовольствию они ебались с Г., с редкой энергичностью. Реакция моих родителей была удивительно странна. Как то я забыл закрыть дверь и мать зашла в комнату, где мы вдвоем облизывали Г. и произнесла следующий текст:"Че в сухую поретесь, сходили бы за портвеем".

С появлением Л. постельные манеры Г. очень изменились. На самом деле Г. была совершенно анаргазмична, в силу специфического строения пизды. Начнем c того, что пизда Г. представляла из себя орган весьма грубый, пускай и не лишенный харизмы свойственной замшелым и свирепым предметам. Я бы уподобил пизду Г. таежному зимовью, или присевшему верблюду. Однако такого рода гениталии мне встречались и раньше. Я имел обыкновение добиваться от любой пизды первого оргазма, путем настойчивого лизанья клитора. За первым же оргазмом неприменно придет второй, а когда-нибудь после многочасового порева и дрочки шейки матки пожалует и редкий гость, непостижимый оргазм вагинальный. Самой же мрачной особенностью пизды Г. было то, что клитор ее скрывался под толстым слоем кожи жирка. Он совершенно не пращупывался. Поэтому Г. никогда не дрочила, ей просто было не чего дрочить, и в оргазм верила плохо. Через много лет, разбогатев, Г. по слухам сделала себе косметическую операцию пизды. Говорили, что пиздяные губы стали у нее менее толстыми, и что она вытащила клитор наружу.

4 

Появление же в нашей постели Л. открыло для Г. совершенно новые миры коечных радостей. Это были радости ролевого секса, о которых она до опыта с Л. не догадывалась. Г. вдруг поняла что можно создавать вокруг ебли антураж и декор. Что сама по себе сексуальная ситуация, если она относится обществом в разряд перверсий может служить источником мощного возбуждения.

Начали мы с того, что я намазал Г. жопу зеленой гуашью, и потом трижды отьебал ее в задний проход. Г. стала периодически предлагать отсосать совершенно посторонним мужикам в электричках, что я конечно не слишком одобрял. Мы открыли для себя каскад мочеиспускательных радостей. Мы стали ссать друг на друга везде, на пляжах в ванне и даже в гостях прятались в туалете и ссали друг другу в рот. Л. мы в наше мочеиспускательное безумье вовлечь не смогли, он стеснялся и брезговал. Г. все чаще подставляла мне жопу, вместо пизды, мы стали друг друга регулярно пороть ремнем и связывать, и наконец она изобрела любимое развлечение. Поскольку мы носили один и тот же размер, она побрила на голо мое, очень волосатое тело, сделала мне прическу, накрасила губы, одела меня в женское платье, и я, вживаясь в женскую роль проводил в таком виде целые дни. Сама же она была при этом в моих шмотках. В дни, когда я становился девочкой меня звали Ирка, и мы занимались исключительно "лесбийским сексом. Мой хуй приклеивали пластырем к животу, так чтобы сделать вид, что его и нет вовсе, и Г., пока я надраивал губами ее пиздищу, лизала мне пространство между яйцами и жопой. От этого я кончал очень странным болезненным образом. Очевидно было что все идет к инициации Г. в лесбиянки, однако подсказывать Г. этот разумный и логичный ход я не хотел, отчасти не желая вызвать припадок ревности, отчасти из-за того, что самостоятельно произнесенная девицей фраза:"Любимый, приведи мне бабу пожопастей", вкусна сама по себе и ценность ее пропорциональна самородности. И наконец эта фраза была таки сказана.

Как то вечером Г. дериктивно заставила нас, меня и Л. выебать себя в жопу поочереди четыре раза подряд, в результате мы порвали ей вход в задницу, и оттуда пошла кровь. Кровь раззадорила Г. еще сильней, она легла на пол прямо в комнате, и потребовала, чтобы мы с Л. немедленно ее обоссали. Л. отказался, а я достал член и стал ссать Г. в лицо мощной желтой парной и вонючей струей. Г. крутила головой, ловя ртом мочу. Л. не выдержал, и тоже достал член, и принялся ссать Г. на сиськи. Потом, все с ног до головы в моче друг друга мы долго ебли Г, поставив ее раком, Л. в пизду а я в рот. Потом мы обоссаные и счастливые валялись на кровате, а Г., рассуждала в том духе, что один хуй или два - принципиально не важно, что для того, чтобы упромыслить подлинное распутство необходимо, чтобы ебля была противоестественной:"В., сказала она мне. Найди мне бабу помладше, девченку совсем. Школьницу какую-нибудь восьмикласницу... Только знаешь, я хочу чтобы она была толстой, или хотя бы плотной, чтоб у нее сиськи были такие, ну как складки на коже... И чтоб соски твердые и коричневые... И чтоб пизда была не как у меня... Чтоб была такая черная волосатая пизда, к которой прикоснуться страшно. Приведешь такую?". Небесный продюссор моего разврата опять перепугал меня до полусмерти, так как Г. один в один описала два дня назад отъебаную мной МВ. "Завтра приведу" - ответил я и томительная прохлада предвкушенья снова завялась где-то возле моей ключицы. Обоссав Г., Л. серьезно задумался о некоторых корневых понятиях. К тому времени он уже серьезно любил Г, а формулировки "ссать на сиськи" и "горячо любить", как то совершенно не хотели соотноситься в его голове с одним и тем же человеком. Собственно и поссал то он на Г. только из соображений защиты территории. То бишь он не мог позволить, чтобы В. проделывал с Г. то, на что не способен он. Однако теперь он четко понимал, что ему в дальнейшем придется ссать на любимую и любить обоссаную. Первое еще куда не шло, но на второе он пойти не мог. Л. подумал и решил на время все перестать. Дабы достойно проститься с былым лебертинажем, он съел лист сиднокарба, и под воздействием наркотика проглотил около сорока колес пятого паркопана. Его увезли под капельницу, и мы с Г. сразу осиротели. "Вот мудак, - откоментировала ситуацию Г., - все таки надо было тогда выебать О. Кстати, как там поживает обещанная тетка?".

5

Обещанная тетка, она же МВ отлично поживала себе в Перловке, в разлапистом "журналистском" деревянном доме. Такие дома, коричнево-палевые и кособокие всегда полны множеством скрипов, движений и "жилых" назойливых запахов. В таких домах кровати подпираются стопками старых заплесневелых книг, в окнах торчат огромные, никем не траченные кисти сирени, и по всем столам рассыпаны, в перемешку с фотографиями серых большеглазых предков какие-то гнилые яблоки, полностью поросшие патиной зеркальца и безвозвратно засохшие прошлогодние печенюжки. МВ существовала в этом доме на удивление органично. Ее всегда очень влажное небольшое и какое-то короткое тело так же представляло из себя очень плотный изобильный склад разнообразных ароматов. От волос ее пахло густым инжиром и воском, от шеи уже лыжной мазью, подмышки издавали терпкий дух, представлявший из себя смесь подросткового пота и целой кучи дешевых постсоветских дезодорантов, крестец отдавал слабой "Звездочкой", пизда пахла теплым деревенским нужником, а жопа почему-то совсем наоборот легчайшей псиной и мочеными яблоками, бедра чуть-чуть детской свежей мочей, а ступни обычными женскими ступнями с ноткой того духа, который бывает от очень старых, уже совершенно желтых газет. Кроме того на теле у нее было привеликое изобилие анатомических излишеств: мелких "необязательных" выпуклостей, оранжевых потертостей, каких то складок, ямок, закручивающихся длинных черных волосков. Она вообще вся была какая-то, скорей по грузински, чем по армянски черная, маслянистая, пиздяные губы же, рот и соски имели у нее цвет тульского пряника.

МВ пришла к нам в гости поздно вечером. Я предупредил, что мы с Г. собираемся ее отъебать. МВ на такую заяву ответила:"Вообще-то мне очень хочется вам отдаться...и девочку поробывать хочется... Только я не знаю, получится ли у меня дать. Вы на меня слишком не давите. Ты ж знаешь, я только неделю как целку порвала".
Г. приобняла МВ за жопу, втянула воздух, и уведя меня на кухню, будто бы ставить чайник, по пути шепнула:"Класс!!! Даже жопа и то мокрая! Если она еще и чернопездая, то я ее люблю!".

Мы попили чаю, и стали раздеваться. Я сказал МВ:"Если хочешь, посиди пока одетая, посмотри, как мы ебемся". МВ закивала головой. Я лег на Г., положив ее на живот, и стал медленно, длинными движеньями ебать, держа за мягкие, уползшие под мышки сиськи. После МВ, а в тот день я уже пару раз ей засадил, Г. казалась особенно сухой и огромной. Когда я почувствовал, что скоро спущу, я позвал МВ к нам. "Разденьте меня пожалуйста" - пропищала она сырым дребезжащим шопотом. Мы медленно, наслаждаясь новизной ощущений, стащили с девченки одежду. "Какая попка смешная, вертикальная" - учительским фальцетом скала Г., и уткнулась лицом между ягодиц МВ. "Ой, не надо так... - МВ отобрала задницу, - А то уйду! Вы лучьше ложитесь, как лежали, а я как-нибудь втянусь. Мы улеглись, продолжая поебываться. Я всеми силами старался не спустить. МВ сначала забралась на нас, так, как забираются подростки на мотоцикл, или на гимнастического козла, потом легла животом на мою спину и стала тереться пиздой о мою жопу, одновременно кончиками пальцев ощупывая бока Г. И тут в МВ вселился какой-то бес. Она стала со всего размаху, вцепившись в мои плечи, молотить бедрами мне по жопе, так, что мой хуй нырял чуть ли не до матки, несмотря на жопные гектары Г.. Разумеется из меня тут же потекло, и я отполз в сторону, оставляя девченок одних. Они какое-то время терлись дырками, потом стали лизаться. Г. была значительно длиннее и ей приходилось смешно выгибать спину. Кроме того язык ее был ощутимо велик для крошечной пизденки МВ. МВ же напротив совершенно тонула в грубых объемах жопы Г., ее совершинно не было видно, только слышалось энергичное, бестыдное хлюпанье. Я сидел на кресле, и медленно дрочил, на мысль, что вот такие тела, грубые, почти деревенские, "тела правильных русских женщин", витальных повседневных, как то очень трудно представить себе за еблей.

А через месяц у нас в постеле появилась еще одна девушка. У нее не было одного соска, позвоночник заканчивался крошечным почему-то раздвоенным хвостиком, на кончике носа была дырочка с булавочную головку, а лицом и фигурой она более всего напоминала молодую, прыщавую еще, Бабу Ягу. На ней я через год женился. Впрочем это уже другая история.