Актуальная литература, поэзия, проза, музыка, актуальное искусство, digital-art, flash анимация, новости культуры,| Тайнинка.ру
Вадим Калинин
| Последнее письмо |
| Автор: Вадим Калинин |
| 04.03.2009 15:03 |
|
О Мэри! Мы полюс видали! Я привёз тебе пингвина! В. Набоков «Полюс» Тем кто сидит во льдах посвящается Заиндевелое нутро, затерянной в ледяной пустыне, палатки полярного исследователя. В углу покрытые инеем ружья, в центре палатки недоеденная голова белого медведя, у входа распакованный теодолит и ворох почти сплошь покрытых белыми пятнами карт. Возле самого полога переступает лапами верный и бодрый, улыбающийся, друг-пингвин. Сам исследователь сидит на продолговатом, промёрзшем ящике, из под винтовок Купера. Ниже пояса он укутан в медвежью шкуру, выше в тяжёлую оленью шубу, всё это так же покрыто инеем и сосульками. На голове у него, отороченный мехом, кожаный шлемофон с противоснежными очками. Перед исследователем квадратный зелёный ящик с крупной, выполненной по трафарету, надписью «SPAM». На ящике коротенькая оплывшая свеча, и стопка листов хорошей английской пиcчей бумаги с вычурным вензелем в верхнем правом углу. Исследователь пишет письмо. Камера перемещается за плечо пишущего, и мы видим бегущие по бумаге английские каллиграфические строчки, тут же превращающиеся в русский перевод, выполненный со значительно меньшей аккуратностью. Одновременно приятный мужской закадровый голос, мягко и размеренно читает нам написанное исследователем. Постепенно из глубины письма начинает сочиться, сначала слабый, а потом всё более яркий, нежный розоватый свет, и, за, всё менее отчётливо видными нам, строчками, проступают, иллюстрирующие содержание письма, расплывчатые и искрящиеся по краям, жанровые сценки. Текст письма: Здравствуй нежная и далёкая моя Мери! Вот и пришла пора прощаться. В ближайшее время я либо замёрзну, либо умру с голоду. Сегодня утром мой единственный, верный и бодрый друг пингвин сказал «кряк». Я знаю, это верный знак скорой моей кончины. Тоже самое пингвин говорил и перед тем как умер от клыков стремительного алчного моржа задумчивый криворотый Кайл Мордахью ( передай поклон его весёлой, одноногой толстушке Джози). Тот же «кряк» слышали мы, когда я, промёрзшими в синеву пальцами, преломил последний огурец с угасающим от цинги лордом Блинорваном. Теперь моя очередь. Обо мне прокрякал верный и бодрый друг пингвин, он зовёт мою душу к вечным странствиям в ледяном пронизанном нестерпимым светом безмолвии. Кстати, я ничего кроме «кряка» не слышал от этой, болезненно жизнерадостной, птицы на протяжение всего нашего злосчастного путешествия. Мне странно думать, о том, возлюбленная моя Мери, что когда-то мы с тобой ели. Ели упругие пахучие маслины, твёрдый, лаковый помидор, анчоусов, пальцами из сальной продолговатой банки… да чего мы только не ели на протяжение пяти с лишним лет нашей счастливой совместной жизни. Особенно ярко вспоминается мне сейчас тот пронизанный вечерним розоватым светом, июльский вечер у Каскервилей. Помнишь, постриженныё кубиками куртины, шуршание шелковых платьев, запах ультрафиолета, скошенной травы и той особенной летней пыли, которая вьётся в световом столбе, от круглого чердачного окошка до дощатого, щелистого пола, перед четырёхлетней, в розовом атласном платье, девочкой с огромным белым бантом на спине. Передо мной отчётливейшей, но к сожалению немой, картиной стоит та сцена, когда из арочного дверного проёма решетчатой, заросшей плющом, беседки появилась большая кремовая, фарфоровая супница, полная куриного со шпинатом навара. Этот ароматный сосуд занял собой центр круглого стола, и мы, до благородной отрыжки наигравшиеся в крокет, голодные, затянутые кто во что, чопорные гости, потянулись к супнице телами, лицами, носами, не смея поднять чуть смещённой набок, окутанной паром крышки. И тут, ты, Любовь Моя, сама воплощённая страсть, рванулась вперёд, практически вывалив из декольте, свои толстые, конопатые, в капельках пота… сорвала крышку, отбросила её в один из углов беседки, задев по лицу носатую, безответную Линду Крокенгам, и даже не взглянув на прыснувшие, с нежнейшим звоном, во все стороны осколки дорогого фарфора, погрузила по локоть руки в, цвета слоновой кости, густой куриный суп. Ты несла ко рту большую, обтекающую жирной влагой, куриную ногу, и, казалось, чёрные волоски в мутноватых капельках над твоими толстыми всегда влажными губами, шевелились жадно, наподобие стрекательных нитей актинии. Жалкие людишки замерли вокруг стола в нелепых колючих позах, жир, брызнувший во все стороны, когда ты, любовь моя, рвала к себе, обнаруженное в глубинах супницы, съестное, стекал по их изумлённым застывшим лицам, а ты впивалась зубами в мягкое, разваренное куриное мясо, и тёмные острова сальных пятен расползались по бледно оранжевому шелку твоего кринолина. Бульон тёк в твоё декольте, а я, только что произведённый, офицер, стоял в углу, не имея возможности оторвать взгляда от твоих огромных волосатых, с заскорузлыми ногтями рук, сжимая в потной ладони горячий, дыбящийся конец рукоятки своего эспадрона. Твои руки… Твои широкие, мозолистые, как у гребца ладони, жёсткие, чёрные волоски, широкие, твёрдые ногти. В утро, когда я впервые проснулся, от упавшего мне на лицо косого солнечного луча, и понял, что сейчас, одену не жалкий школярский сортучек, а самый настоящий, зелёный с густым, косматым эполетом офицерский мундир, отец поднялся ко мне и сделал мне жест рукой. Не успев одеться, в длинной ночной рубашке и в тапочках, я поспешил за ним в библиотеку, и через потайную дверь, вниз, в тёмные, пропахшие плесенью, крысиными катышками и давней, едва ощутимой смертью, подвалы нашего замка. Фонарь плясал в отцовской руке, выхватывая то одну, то другую мрачную подробность не слишком изящного подземелья, а я словно сжимал в глубине души разбудивший меня солнечный луч, сладостный пук эполет, жёсткие волосы с тыльной стороны твоих, виденных на вчерашнем приёме, ладоней, так как мальчик сжимает, стоя посреди отцовского кабинета, стащенный за обедом кусок сахара. Наконец, скрипя, открылась овальная, медная с круглым моховиком и мутным стеклянным оконцем дверь и мы оказались в лаборатории. Вдоль стен шли стеллажи, полные чертежей и высоких желтоватых цилиндрических банок, в которых плавали части мёртвых тел животных и людей. Над нами в высоте, на причудливых цепях висело деревянное колесо, с укреплёнными по кругу парными электродами, между которыми бились крепкие острые зелёные молнии, заливая помещение бьющимся, неровным, неестественно ярким светом. Посреди дубового стола возвышался огромный, желтого стекла лабиринт, соединённый проводами и трубочками с многочисленными латунными, с дрожащими стрелками, приборами и бурлящими разноцветными жидкостями сосудами, освещённый лампами разных цветов, манящий, загадочный. Я приблизился и рассмотрел сооружение. В глубине лабиринта, на дне конической колбы, имеющей три выхода, застыла, одетая в зелёную бумажную курточку белая, красноглазая мышь. На спинке мыши, была аккуратная надпись синими чернилами: «Джерри», моё имя. Напуганный происходящим, я обернулся и посмотрел вопросительно на отца. Тот засмеялся в усы, и нажал на столе крупную, в ладонь величиной красную кнопку. Тут же под столом пришли в зацепления какие-то огромные зубчатые колёса, и, дрожа и позванивая, через отверстие в столешнице, поднялась высокая жёлтая банка, в которой плавала большая, волосатая, грубая рука, твоя рука, Мэри. «Сынок, - начал отец, добродушно ухмыляясь в бороду, - сегодня я уйду, оставлю тебя одного… Нет, никаких возражений, всё решено за нас, и решение это неоспоримо. Уходя, я хочу оставить тебе, в память о твоём добром отце, самое дорогое что у меня есть, правую руку твоей матери». Я зажмурился, что-то с неглубоким, латунным звоном лопнуло в моей голове, и вот уже мы, ты и я, стоим перед алтарём, и я держу в своих тонких, затянутых в белые перчатки пальцах твою грубую корявую ладонь. Твои руки Мэри! Да, твои заскорузлые, широкие руки, твои грубые, голенастые, покрытые густыми волосами ноги с широкими ступнями, издававшими тот характерный странный запах, из-за которого большинство моих старых знакомых перестало у нас бывать, всё это манило меня, за всё это я готов был отдать жизнь, состояние, даже эполеты тогда я мог отдать, лишь бы не потерять тебя, Моя Мэри. Старые мои друзья покинули меня. Зато нас окружили новые люди, с широкими, ноздреватыми лицами, со скрипучими, разрушенными голосами, с расхристанной пьяной повадкой. Когда, ты, Мэри, и твои друзья всю ночь пили тёплый порто, разбавленный ромом, когда по утрам вас выносили из гостиной слуги, я глядел, на, оставшиеся после вас, на полу, смрадные лужи, и всякий раз думал. Я думал о том, почему у нас с тобой, любовь моя нет до сих пор детей. Я думал, уж не мужчина ли ты, моя Мэри? Прощай Мэри! Я замерзаю, а может быть умираю с голоду, и вот что я хочу сказать тебе на прощанье. Ты сука Мэри! Ты блядь и мерзавка! Ты толстая тупая вонючая скотина! Потому что ты сейчас жрёшь перед камином каплуна, бросая кости в китайскую вазу и орёшь на слуг, а у меня уже отмёрзло всё что ниже пояса, и скоро отмёрзнет то что выше. Потому что именно из-за твоей манеры, напившись испражняться на мои крахмальные рубашки, и по утру, требуя любви, будить меня ночным горшком по голове, я и оказался за тысячу миль от дома, в затерянной в ледяном безмолвии, промёрзшей насквозь палатке. Прощай Мери, прощай мерзкая су… Иней сковывает руку исследователя и быстро продолжает подниматься по его туловищу, исследователь ещё какое-то время пробегает глазами по написанному, и что-то бормочет, но вот мороз сковывает и его голову. К исследователю подходит бодрый и верный пингвин. Он роняет заледеневшего исследователя на пол. Тот падает с ледяным стуком. Из винтовочного ящика пингвин извлекает картуз и сумку английского почтальона. Картуз он одевает на голову, сумку через плечо. В сумку пингвин помещает письмо. Наконец пингвин выходит из палатки. Щурясь от ослепительного света, он надевает лыжи, подпрыгивает, и с совершенно поразительной скоростью бежит по целине к горизонту, в юго-западном направление. КОНЕЦ ФИЛЬМА
|
Сайт разработан дизайн группой "VAKS"