История и религия Вадим Калинин Прикладное богословие Эпизод 1 Вы просыпаетесь, любезный читатель, в совершенно незнакомом вам доме, на широкой, жесткой кровати из соснового бруса, покрытой темно зеленым льняным бельем. Постель справа от Вас примята и еще тепла, однако Вам никак не удается вспомнить с кем Вы делили ложе этой ночью. Память скользит по теплой алкогольной мути, и Вам совершенно не хочется ее, память, напрягать, отчасти из-за опаски обнаружить во вчера что-нибудь стыдное, отчасти оттого, что за окном восхитительное сверкающее утренне лето, и очень хочется скорее окунуться в такой сезон. Кроме беспамятства, у Вас нет почти никаких симптомов похмелья, разве что несколько неприятное чувство во рту, и легкий след «страха жизни» в шее и позвоночнике. Комната, в которой Вы проснулись досточно обширна, стены дощатые, покрыты светлым лаком, под потолком идет резной фриз, орнамент которого напоминает мексиканский, но рисунок лаконичней, и всякая, составляющая его фигура словно приплюснута сверху. На сосновом потолке играет веселая световая рябь, из чего Вы делаете вывод, что прямо под окнами плещется море, или, что, конечно-же вероятней, крупное озеро. Накинув что-то, похожее на расшитый металическими нитками халат без рукавов, Вы выходите через двустворчатую резную дверь на террасу. Отсюда и в самом деле видно, что дом стоит на сваях и с берегом соединен лишь подъемными мостками. Строение в целом одноэтажное, плоское и широкое, покрытое красной кровлей из коротких медных пластин, однако с боков к нему подходят два вытянутых двухэтажных флигеля, на конце каждого из которых имеется по невысокой, квадратной в сечении, расширяющейся книзу башенки. На верхушках башен шестигранные под невысокими коническими крышами беседки. В каждой беседке виднеется широкий, похожий на сахарницу колокол, и под ним лучник в красных кожаных латах. С перил беседок свешиваются знамена. Знамена украшают гербы, набранные из разной формы небольших, полированых медных пластин, имитирующих чешую. Герб - стилизованное изображение рыбьего скелета, пересекающее странный, похожий на карту московского метрополитена паукообразный знак. Все это дело остро и радостно сверкает на тропическом солнце. Вы стоите в правом конце деревянной незастекленной галлереи, идущей вдоль всего плоского центрального строения. От берега, представляющего из себя пышный тропический, едва-едва причесаный сад Вас отделяет метров двадцать воды, местами покрытой ряской и округлыми, кожистыми, похожими на подносы листьями водяных лилий. Слева - низкая пристань, у которой стоит хищного вида острая парусная лодка с высоко поднятыми носом и кормой, и несколько долбленых, скорей всего рыбацких яликов. С пристанью дом связывают извилистые узкие деревянные мостки. Точно такие же мостки отходят от дома справа, и ведут к живописному низкому островку, диаметром не больше десяти метров. Островок превращен в небольшой альпинарий с можжевельниками и туями. В центре альпинария стоит виноградная беседка, частично скрывающая изобильно накрытый стол, и меня, Вашего покорного… Я машу вам рукой, зову за стол. Вы узнаете меня, и кое-какие подробности вчерашнего вечера всплывают в Вашей памяти… В беседке прохладно, пахнет прелью и давленым виноградом. Я жестами приглашаю Вас за тяжелый стол из серого твердого дерева. На столе лежат глубокие синие тени и острые, рваные пятна искристого, поглощающего краски света. Лежит все это и поверх огромного блюда с холодным виноградом, корявыми зелеными грушами, оплывшим коричневым инжиром; поверх продолговатой резной доски с сочащейся бледной сукровицей форелью; поверх блюда с крупными, сизыми, неизвестной породы моллюсками; поверх нефритовой узорной лоханочки с паюсной икрой… Да разве все перечислишь. Вы подмечаете, что на столе нет ни единого серебряного предмета, и загадочно тепло ухмыляетесь этой мысли внутри себя. Я наливаю вам белого вина в литровую стеклянную чашу, подмигиваю. Мы отпиваем. -- Никогда не ешьте с утра лангустов и осьминогов, милый друг! - говорю Вам я - пища, тем более утренняя, после нескучно проведенной ночи, не должна ни в коем случае внушать едоку страх или сострадание. Оставьте монстров, чудовищ и других братьев по разуму на вечер. Утренняя еда должна вызывать у Вас теплые, позитивные чувства, например умиление или нежность. Какое-то время мы молча и с интузиазмом жуем и отхлебываем. -- Как хозяйство, уловы, надои? - интересуетесь Вы с ироничной вежливостью. -- Великолепно, -- отвечаю я, -- вот только нанял я третьего дня каких-то совсем ужасных виноградарей. -- Чем же они настолько чудовищны? -- Знаете, дорогой мой, всем! Абсолютно всем! Кошмарные, дикие какие-то раскосые рожи. Острый дефицит отдельных частей тела. Отвратительный, грубый такой, животный запах. И выражение лиц очень неприятное - свирепое, бессмысленно грубо жестокое. Кажется дай им что-нибудь забавное, младенца например, или художественный умный продукт, они сразу все это в бешенстве разорвут и выбросят, даже не отведав. И еще, мелкая, но неприятная деталь… Чем обычно оснащены виноградари? Мотыгой какой-нибудь, или там, лопатой. А у этих по большей части у кого пилум, у кого шестопер. А у пары я даже заметил римские короткие мечи. Сами понимаете, в розничную продажу сегодня такой инструмент не поступает. Даже представить себе не могу, как они станут шестоперами виноград окучивать, хотя конечно у всех свои методы… - А разумно ли было нанимать таких? – Задаете Вы совершенно резонный вопрос. – Вовсе неразумно. – А зачем тогда? --Да что-то на меня накатило… -- За такими работниками необходим надзор. – Я уж распорядился. – послал дюжину всадников. -- А сколько виноградарей? -- Десятка три. -- Справятся ли всадники? Отчего ж им не справиться? Дюжина вполне себе оснащенных, специально обученых воинов против трех десятков колченогих крестьян. К тому же, больше солдат у меня сейчас и нет. Остальные ушли с караваном. Кстати, вот и они, мои конники. – Я протягиваю руку в сторону склона невысокой, покрытой неподвижной темной зеленью горы. Там, по каменной терраске, висящей над изумрудной душной массой, и впрямь проезжает небольшой вооруженный отряд. Низенькие косматые лошадки, изящные фигурки всадников в красных доспехах, тонкие, как зубочистки пики, широкие боевые луки в ярких косматых колчанах, длинные перемотанные у самого лысого татуированного черепа хвосты угольно черных волос, пляшущие по спинам воинов, дрожащие в горячем воздухе яркие флажки. Во всем этом есть мальчишеский, индейского или буденовского происхождения, веселый задор. Вы улыбаетесь, милый читатель, и разом осушаете чашу терпкого, чуть солоноватого вина. Солнце уже в зените, и мы с Вами лежим на траве в яблоневом саду, возле каменистого небыстрого ручья. Рядом с нами в бронзовой африканской вазочке горка маджума и большое блюдо с финиками, арахисом и сливовой пастилой. Еще у нас есть певучий медный колокольчик. Если в него позвонить, то прямо по теченью ручья к нам спустится из густейших кустов жасмина чаша с холодным вином на специально заточеном пробковом плотике. Однако звонить мы пока не спешим, так как маджум сделал мир пронзительным и глубоким, это чувство хочется длить и длить, оттого мы молчим, стараясь не мешать ощущениям друг друга. Из дальнего конца сада к нам идет человек, одетый, несмотря на жару в темно бордовый кафтан, и высокую, расширяющуюся к верху угловатую шапку. «Советник, в ухо ему пирожок, -- комментирую я лениво, -- Можно ли хоть раз спокойно…» -- Ну, давай, -- обращаюсь я к советнику, -- Расскажи нам, как наши снабдили тумаком злонамеренных. Обожаю. – это я уже Вам, -- истории о четких, искусно проведенных боевых операциях. -- Я с плохими новостями… -- отвечает советник, --наш отряд подчистую разбит виноградарями. Воины бежали, опасаясь вашего гнева. -- Ну вот, всегда так, -- я звоню в колокольчик, -- Ты ж этих бойцов сам подбирал, ручался за каждого, у них же у всех были отличные резюме… тьфу, послужные списки. -- Я же говорил, -- отвечает советник, -- что мораль низкая, что надо виселицу завести, или хотя бы пыточную камеру. -- Ладно, вот что… Бери-ка ты последних лучников, с башен снимай, и езжай сам побеседуй с батраками. И это, сильно не дави, лучше все-таки по-человечески когда все, без лишнего цинизма. Да. Советник понурый уходит. -- Вы правда считаете, что он справится с миссией? – задаете Вы мне вопрос. --А чего ж ему за десять-то талантов в неделю не справиться, -- отвечаю я. – Серьезный дипломат, коринфская школа… Вечереет. Жара спала, и мы с Вами перебрались в купальни. Через решетчатую крышу падают на желтый дощатый пол расширящиеся книзу столбы предзакатного света. Мы только что искупались. Лежим на широких, покрытых холстом лавках совершенно голые. Между нами, на квадратном низком столике стоит узкий кувшинчик с терновой настойкой, и прямо на столе рассыпаны маслины. В дверь купальни стучат. Стук почтительный, осторожный. -- Заходи, сынок, заходи. – говорю я. В комнату входит молодой человек роскошно, и, возможно несколько слишком броско одетый. По крайней мере золотые браслеты на щиколотках, звенящие при ходьбе, уж точно выглядят как-то чрезвычайно… -- Это сын мой, Кирном кличут, -- представляю я Вам молодого человека, и обращаясь к сыну, -- Как поживает наша риторика? На тебя, кстати, от фехтовальщика жалоба! -- Советник сбежал! – произносит сын мой тоном трагическим, потупив глаза. -- Вот паскуда… Знаешь, что, сынок, езжай-ка ты на виноградник. Посмотри, как там чего. Предложи этим мордам по бутылке кефира… тьфу, кумыса ежеутренне, или еще каких льгот. Много не обещай, времена сам знаешь, не самые хлебные. Пригрози чуть, скажи что папа на них ветрянку нашлет. Да сам все знаешь. Езжай, давай… С богом… -- Не рано ли ему? – спрашиваете Вы. -- Пусть едет, оболтус! Не все ж по лупонариям лазать! Солнце садится. Красный августовский закат. Я открываю тяжелые обитые медью двери, и мы с Вами, милостивый читатель, входим в длинный зал. На стенах разновсякое оружие, головы некогда побежденных зверей, и окровавленные знамена поверженых армий. Я беру стоящий в углу длинный посох с бронзовой тяжелой шишкой на конце. Точно такой же даю Вам. -- Зачем это? – интересуетесь Вы. -- Да, надо посмотреть, чего там на винограднике, а то пацан мой подзадержался. -- Так одни и поедем? -- Зачем ехать, пешком пробежимся, тут недалеко. Совсем стемнело. Мы проходим глинобитные, кремовые ворота виноградника и останавливаемся на грязном утоптаном майдане. Я произношу какое-то короткое резкое, из одних шипящих состоящее слово, и бронзовая шишка моего посоха вспыхивает ярким, холодным, совершенно электрическим светом. Свет обнажает в душной малиновой мгле смыкающееся кольцо жутких, ощетинившихся оружием силуэтов. Виноградари приближаются к нам, источая свирепость и затхлую казарменную вонь. – Черт возьми, -- говорите Вы сдавленым шепотом, -- На что ж ты рассчитывал? -- На Вас, исключительно на Вас, любезный читатель, -- отвечаю я, вышибая сияющей шишкой своего посоха сразу из троих виноградарей то, что ходило у них за дух. Эпизод 2 Вечером теплым и мглистым, через густейший запах кипарисовой хвои и горячего камня, шагал по загородной, уединенной дороге прохожий, одетый с умеренной роскошью. Справа уходила наискось невысокая кремовая стена, ограждающая душный плодовый сад, слева в  овражке жирно отсвечивала речушка. Неожиданно из-за изгиба стены пахнуло несвежей плотью, а следом явилась и сама плоть. То были двое мужчин неопределенного возраста, густо заросших, и очевидно, судя по темным островам на хитонах и лицах, не так давно нещадно битых. Правый выглядел кособоким крюкоподобным верзилой с бугристыми плечами, и странным, так же бугристым, лбом. Лысая макушка его торчала из бороды, как желудь из чашечки. Левый же не был высок, имел длинную шакалью челюсть, и лоб скошенный назад. Ноги его поражали кривизной, уподобить их можно было разве что лире, или молодой луне. -- Эта... Дай что-нибудь. - Начал верзила. -- Денег дай. – поддержал его тот, что поменьше. Человек отступил на полшага. У него с собой был теплый аккуратный кинжал, в складках пояса, а попрошайки, вне всяких сомнений пропили все свое оружие еще во младенчестве. Однако драться желания не было, хотя бы по элементарной брезгливости. -- У тебя есть деньги? – спросил человек у верзилы. -- Нет у меня денег. Дай чего-нибудь… Быстрей… --А у тебя? – осведомился он у кривоногого. Тот удивленный этими, совершенно не к месту, распросами на секунду задумался, потом склонил ехидно голову, выставил вперед правую ногу, и ответил… --Есть чуть-чуть. --Покажи? Кривоногий в ответ гаденько фыркнул, однако полез в мрачную сырую жуть своих лохмотьев и достал несколько мелких монет. -- Вот! – протянул он человеку медные кружочки на черной заскорузлой ладони. -- Ну… - ответил человек – Подмигивая кривоногому так, словно вступая с ним в неисповедимо замысловатую, вовсе непонятную окружающим сделку, - Тебе я дам четверть динария! А ты, - теперь прохожий обращался к верзиле, - ничего не получишь. -- Почему это? – обиженно гавкнул верзила. -- Потому что у тебя ничего нет… СТОП КАДР! Мы с Вами, да, да, лично с Вами, мой любезный читатель, сидим сейчас с ногами на той самой кремовой стене, наблюдая вышеописанную сцену. Участники событий нас не видят, так как мы скрыты в тени толстенной разлапистой акации. На мне куртка без рукавов из красной чешуи, и кожаные, красные же бриджи, вокруг головы тусклый, узорный, медный обруч. На вас, нет ничего кроме джинсовых с бахромой шорт и деревянных гета. Между нами стоит недопитая бутылка сухого вина. Этикетка ее сильно напоминает этикетку "Кьянти". Однако написано на ней,совсем не "Кьянти". На ней написано "Фалерно". Несколько секунд назад я щелкнул в воздухе пальцами и произнес «Стоп Кадр!». К Вашему, дорогой вы мой читатель, изумлению все вокруг тут же замерло, и люди, и листья на деревьях, и река. Причем река замерла не как вода в стакане, а прямо, как текла, бугристыми свивающимися струями. -- Знакомая сцена? – спрашиваю я у Вас, милый читатель. -- Какая-то притча библейская. – отвечаете Вы -- Ни фига, не библейская… -- Где то я видел что-то похожее. -- У Бунюэля… -- А евангелие…. -- Там немного о другом… Здесь отчетливо видно то, как сильная устойчивая эстетически полноценная формулировка, приводит к верному решению. Как легко, владея не относящейся прямо к вопросу, мощной, но малопопулярной, идиомой обыграть противника. -- А если идиома популярна? -- В таком случае вероятно, что она окажется так же и в руках супостата. -- Aaaaa…. -- То бишь, богатый дяденька, очевидно является одним из первых последователей Иисуса. Оба нищих же, напротив, люди мало чем интересующиеся, кроме пищи, и доступных им, наивных наркотиков. Дядя начинает отрабатывать ход своего учителя. Ход этот словно бы и не имеет отношения к ситуации, однако только на первый взгляд… Владетель из евангельской притчи о талантах, преследовал еще одну, скрытую цель. Он снабдил вассалов различными суммами денег, не только отмечая таким образом их уровень способностей, но и стремясь поселить между ними легкую вражду, зависть в тех, кто снизу, и презрение в тех, что сверху. Таким образом, он, вероятно, старался воспрепятствовать объединению их капиталов Он, может статься, кроме всего прочего, хотел чтобы управление общей финансовой массой не стало посредственным. Хотел чтобы менее одаренные не оказали влияния на более одаренных… Наш прохожий, человек очевидно неординарный и умный, кроме того редкий интуит, применил именно эту сторону «силы», заключенной в формулировке “всякому имеющему дастся и приумножится, а у не имеющего отнимется”. Таким образом, он поселил между двух нищих вражду, помешав им объединиться, и обобрать себя до нитки. То бишь прохожий использовал фразу, как клише для решения своей проблемы. Все это представляет из себя достаточно обычный механизм отношения человека и поэтического слова… И одновременно сильно напоминает то, что обычно принято называть «заклинанием». -- Может быть посмотрим, что произошло дальше. -- ПОЕХАЛИ!!! Прохожий отошел уже на добрых двадцать шагов, а верзила все продолжал лупить кривоногого. Река мягко прохладно пела, а розовый цвет стены сделался удивительно несказанно нежным. Так же необъяснимо теплыми, малиново-синими, глубокими, чувственными, стали массивы зарослей. Прохожий, по роду занятий, часто оказывался в опасности, и знал, что эта неземная сладость с которой воспринимается давно знакомый пейзаж, знаменует собой отступленье страха. Вдруг что-то звякнуло у его ног, и тепло блеснуло. Он нагнулся и поднял с земли, только что отданную кривоногому, монету. Занимательная бестиология Поэтика упырни. Упыри - крайне интересные существа. Болотная «нечисть» гораздо древней человека. Очень любопытно, что когда-то вампиры и упыри были двумя фазами развития одного вида. Упыри представляли из себя ползучих личинок, задачей которых было как можно лучше пройти основное питание, вампиры же, как и полагается имаго, спаривались, после чего откладывали яички в тела наиболее прогрессивных на текущий момент в биосфере существ, которые после этого превращались в упырей – осклизлые бессмысленно блуждающие во тьме полутрупы, пожирающие плоть. Вампиры возникли в середине карбона практически вместе с первыми насекомыми, в виде идеального паразита, они использовали не только энергию жертвы, но и её генетическую структуру для формирования особи своего вида, становясь тем умней и сильней, чем умней и сильней была жертва. Так они и ехали миллионы лет верхом на эволюции. Люди были выведены вампирами искусственно «по своему образу и подобию». Им было предназначено стать максимально многочисленным видом на планете. Люди должны были сделаться не только источником корма, но и решить «проблему деградации» стоявшую перед многочисленным видом вампиров, на которых «не хватало» высших приматов, и всё чаще случалось так, что вампирессы откладывали яички в кого-попало, плодя таким образом опасную и скудоумную зооморфную нечисть. Последний ледниковый период имел целью не только совершенствование человеков, но так же истребление расплодившейся к тому времени «зверонежити». Казалось бы, вампиров ждала впереди утопия, но, как всегда бывает в истории, на пути к благоденствию встало грехопадение. Молодой вампир, селекционер-генетик влюбился в выведенную им человеческую самку. Разумеется, любил он не конкретную особь, а определённую ветвь генетического древа, с которой работал на протяжение нескольких тысячелетий. Он долго и тщательно оттачивал красоту и ум своих живых скульптур, мечтая, что когда-нибудь, выбранная им вампиресса отложит яйца во всё это. Однако, со временем он понял, что никакая вампиресса ему не нужна, что он просто хочет выведенных им женщин. Ещё двести тысчь лет ушло у него на решение проблемы. Он выделил в организмах теплокровных определённый фермент, сопротивляющийся прямому мутагенезу, и ген, который контролировал его выработку. Путём направленной селекции, учёный вывел человеческих особей, не имеющих этого гена. Таким образом вампиры получили новый, вегетативный способ размножения. При попадании в кровь человека, любая жидкость тела вампира вызывала галопирующую мутацию прямо в имаго, минуя промежуточный «получеловеческий» этап упыря. Возможность моделировать возлюбленных по своему желанию очень изменила вампирское общество. Даже то, что вампиры при прямой транформации получались бесплодными, мало кого волновало. Поскольку численность вампиров регулировалась засчёт жесточайших брачных боёв, скоро всё вампирское общество потеряло способность к половому размножению. Но в этом была и хорошая сторона. Ужасные брачные бои канули в Лету. Однако, именно количество вышеозначенного фермента в организме упыря определяло начало окукливания перед транформацией в имаго-вампира. Средний упырь должен был сожрать около шестидесяти человек, чтобы накопить в организме достаточно фермента для трансформации. Теперь это количество возросло до шестидесяти тысяч (!!!). Упыри, бродящие сегодня по поверхности планеты – это очень старые упыри. Самым молодым из них больше пяти тысяч лет. Численность упырей постепенно сокращается, новые не возникают. По статистике, сегодня на всём земном шаре осталось меньше пяти тысяч упырей. Упыри охраняются законом. На территории нашей страны находится несколько упырских заповедников. Это «Лосиный Остров» под Москвой, «Санкт-Петербуржская большая упырня», «Печоро-Ильчский заповедник» под Сыктывкаром и прочие. Упыри сознанием, в человеческо-вампирском смысле, не обладают. Однако, в их головах происходят некоторые события, о которых упырь может коряво, но более-менее понятно рассказать на том языке, который был ему родным в бытность упыря человеком. Поэтому упырни – настоящие сокровищницы для пытливых историков. Для вампира свет губителен. Упыри так же боятся прямых солнечных лучей, даже луч фонарика направленный упырю в глаза, предохранит Вас от его агрессии. При этом отдалённый, слабый свет, упыря манит. Это и понятно, лучшая идеология для поимки блуждающего по ночным болотам путника – идти на свет. Однако, "интерпретация" упырём вышеописанного явления совершенно иная. «Сознание» упыря - это не более чем набор рефлексов, однако в этой, позволю себе метафору, заброшенной полуразрушенной мельнице, ещё живёт безумный, одетый в бурые лохмотья старик. Упырь до сих пор ощущает себя тем заблудившимся путником, в темечко которого когда-то вонзился яйцеклад вампирессы. Он идёт на далёкий свет впереди, надеясь, что это окошко человеческого жилья. Когда упырь терзает в камышах жертву, ему мерещится, что он вошёл наконец в тёплый дом, что хозяйка подаёт ему горячий пунш, что о ноги его трётся кошка. Как только жертва оказывается полностью сожрана, упырь вновь «понимает», что на самом деле всё это ему примерещилось, что он всё ещё стоит босыми распухшими ногами среди огромного, как мир, болота. И тогда упырь испускает душераздирающий крик отчаянья, который в научной литературе именуют «послеобеденный вой упыря»… К чему я всё это вам рассказываю? Знаете, есть поэты, неплохие поэты, сознательно сочиняющие стихи, состоящие из выспренних расхожих фраз, которые по своей воле избегают нового образа, или же минимально спорной идеи в тексте, которые вслух заявляют, что говорят о «подлинной любви»,«вечности» и «судьбе Родины»... впрочем что я растекаюсь, такими поэтами набиты «Арион» и «Новый мир». Я часто задавал этим поэтам вопрос: «Зачем?». И они всегда отвечали мне одно и тоже: «Потому что такие стихи понятны, (нравятся) людям». Так вот, мне на секунду показалось, что с талантом этих поэтов происходит примерно тоже самое, что с собственноручно отдавшим себя на растерзание упырям путником… Причём в тот момент, когда упыри путника жрут, он стремится быть как можно вкуснее. ГИДРОФИЛЬНЫЙ СЕКС-МАТРИКС ИЛИ РУСАЛОЧЬИ СВАДЬБЫ Практически всякий организм есть коллекция фенотипических отклонений, артефактов и прочих родинок. Однако существуют отклонения носящие явно случайный, флюктуационный характер. Таковы сросшиеся пальцы на руке, зубы веером, нос на боку, с рожденья жёваный сердечный клапан и остальная обидная, но оборимая ерунда. Есть же "отклонения" которые настолько распространены, что в обществе существуют даже специальные институции по поддержки людей их имеющих. Такие "отклонения" оказывают серьёзное влияние на формирование личности, а иногда, когда группа людей их несущая оказывается вдруг социально востребованна, играют заметную роль в истории. Такого рода отклонения непросто списать на обычный плановый "взбрык" генома, гораздо правильнее будет предположить, что такого рода псевдоотклонения были рациональны на протяжение длительного отрезка истории человечества. То бишь их носители в те времена составляли большинство, а сегодняшние "отклонения" представляли из себя норму. Таких "отклонений" масса, и при самом поверхностном анализе они легко разбиваются на огромные группы. Каждая из таких групп предположительно привязана к определённому периоду человеческой истории. Сейчас я хочу рассмотреть только одну из многочисленных такого рода групп. Вот краткий и не полный список "отклонений" и просто особенностей человеческого организма относящихся к этой группе ("отклонение" от особенности отличает только общественное мнение, но не я). 1. Гипертрофированная грудь, ягодицы и живот у женщин. 2. Длинные волосы в качестве объекта либидо 3. Лишенная растительности кожа 4. Преждевременная эякуляция у мужчин. 5. Оргеастическая зависимость 6. Сексуальная реакция у некоторых мужчин на запах тины и водорослей 7. “Умение” младенцев плавать. 8. Любопытство людей к гомосексуальным актам противоположного пола 9. Страсть к подглядыванию 10. Неприязнь большинства людей к естественным запахам человеческого тела 11. Сексуальная реакция мужчин на гипертрофированные молочные железы и ягодицы 12. “Живучесть” спермы в воде. 13. Чрезмерно острая сексуальная реакция мужчин на обнаженное женское тело И многое другое Сразу оговорюсь, что гипотеза моя, сближающая эти особенности человеческой сексуальности, и строения человеческого организма не более чем рабочая гипотеза и я никак не готов отстаивать её с пеной или же с чем-нибудь другим у рта. Идея состоит в следующем. Я разделяю ту точку зрения, что вид гомо-сапиенс имеет происхождение водное, точнее пребрежное. То бишь на каких-то доледниковых этапах своего развития люди селились на мелководьях многочисленных в те времена рек, озёр и морских бухточек. Люди питались преимущественно всякой плавучей глупостью. Мелководье служило естественной защитой от крупных сухопутных и морских хищников. Единственное животное которого стоило в те времена пугаться людям был крокодил. Эта гипотеза объясняет всякие перепонки, безволосость а так же "генетическую", необоримую диетами, склонность некоторых женщин к полноте (в воде толстый слой жира очень выгоден). То что женщине приходилось таскать по заводи на себе ещё и ребёнка требовало от неё "повышеной плавучести", и возможно стало толчком к формированию естественных поплавков, в последствии ставших ещё и сексуальными маркерами. Эти поплавки – гипертрофированные грудь, ягодицы и живот. Поскольку сперма вполне себе подвижна и некоторое время жизнеспособна в воде, у людей мог сформироваться альтернативный “безконтактный” способ оплодотворения. То есть мужчины просто извергали сперму в воду и она с определённой вероятностью достигала матки женщины. В этом случае наличие у мужчин преждевременной эякуляции (даже от простого визуального раздражителя) могло давать определённый эволюционный выигрыш. Очень вероятно, что на каком-то этапе этот способ оплодотворения оказался весьма прогрессивным, и как следствие, был поддержан культурно. Чем больше особей находится на мелководье в момент эякуляции, тем вероятней, что выпущенная в воду сперма достигнет цели. В связи с этим логично предположить существование в прошлом эдаких купальных “радений” оргеастически-сексуального характера, возможно ритуализованных, имеющих религиозное значение. Возможно так же, “непорочно зачатым” младенцам, появившимся в процессе безконтактного оплодотворения, могла даваться некоторая социальная фора. А теперь вспомним Ивана Купалу, русалок, Иоана Предтечу, водный народ с которым вёл войну Хануман и весь остальной набор влаголюбивых сказок. Очень вероятно, что из воды людей выгнал ледник, а сложное социальное поведение, причиной которого, во многом, была вычурная оргеастическая механика оплодотворения помогло этим приматам-амфибиям пережить суровые времена и худо-бедно адаптироваться к жизни на суше. На сегодняшний день все эти наработки далёкого прошлого совершенно не актуальны, но представьте себе, небольшой, скрытый за стеной осоки, от всей огромной, уходящей в горизонт, речной дельты затон. Жирный, сальный бой барабанов, гомон птиц, полтора десятка обнажённых человеческих тел медлительно перемещаются в коричневой мутной воде. Голени и руки женщин покрыты илом, иногда какая-нибудь из них поднимается в полный рост, лицо её краснеет и она заливисто смеётся, в этот момент взгляды всех мужчин прикованы к её покрытой ряской груди, и тяжёлым белёсым бёдрам. Руки многих мужчин под водой. Иногда две женщины начинают демонстративно возбуждать друг друга и тогда их окружает целый рой мужчин, жадно пожирающих глазами происходящее… Что нибудь почувствовали? Если да, то Ктулку Фтагн! Жизнь и Жизнепоклонничество Все, придуманные человечеством, божества хороши примерно в равной степени. Однако самым нелепым, бессмысленным, одновременно жадным до жертв и требовательным божком является, так называемая, "Жизнь". Первым обнаружил Жизнь и попытался как-то описать её привычки, манеры и присущие ей культы японский писатель Акутагава Рюноске. Что же это за существо? Это трёхдюймовая анчутка в рваном, пропахшим похмельным потом халате, и алюминиевых советских бигудях, вечно мельтешащая с совершенно отрешённой бессмысленностью. Она абсолютно ничего не способна дать человеку позитивного, однако охотно насылает на него всяческие абсурдные невзгоды, как то инспекции из райсобеса, тщательно подготовленный залив квартиры соседями сверху, сосредоточенное избиение сынка-вундеркинда на улице вонючей прыщавой урлой, разрезанные на таможне чемоданы, увольнение с работы за чрезмерную креативность, пропажа бумажника в кампание ближайших друзей и прочее и прочее. Однако эти кары она насылает разумеется только на несогласных отправлять её культы, приносить ей соответствующие жертвы и соблюдать установленные ею законы. Как правило жертвами тёмной магии жизни становятся всяческие, много понимающие о себе, очкарики. Правда, иногда Жизнь, вдруг, по каким-то, известным одной только ей, соображениям вдруг начинает мордовать милых её потустороннему сердечку милиционера или же таксиста, но это скорее исключение из правил Жизни. Жизнь в отличие от других божеств не добивается веры в себя. Её проявления настолько очевидны и знакомы каждому, что она требует от своих адептов буквального знания себя. Причём знание это ни в коем случае не полагается получать из книг, а совершенно напротив нужно брать только от столкновений с непосредственными проявлениями самой Жизни. Следовательно адепт Жизни обязан постоянно везде искать Живую Жизнь. При встречи с жизнью она может его “бить” или “ласкать”, однако он не имеет права на неё жаловаться, ибо жалобы сердят Жизнь и она становится строже. В таких непосредственных контактах с божеством постепенно растёт Знание Жини, присущее адепту. Это в первую очередь знание перечня абсурдных сюрпризов, которые может подкидывать своему адепту жизнь и умение избегать их или же с ними справляться. Высшей доблестью для адепта культа Жизни, считается “сделать” Жизнь, то бишь умаслить божество настолько, чтобы оно совершенно перестало “бить”, и только бы “ласкало”. Жизнь непрестанно требует от своего адепта жертв. В качестве жертвы она охотно принимает не только неугодные ей предметы (как правило это предметы культуры, книги, картины, носители с музыкой и прочей информации, короче всё что “ненужно для Жизни”) но и определённые поступки, в ущерб непосредственной выгоде адепта, если в этих поступках содержется достаточная степень тупой заскорузлой абсурдности. Так например, несмотря на то, что в качестве жены всегда более востребована женщина искушённая в постельных тонкостях и охочая до них, в семьях жизнепоклонников девочек стараются держать подальше от мальчиков, дабы не дать им обучиться сексуальным играм. Это пример жертвы принесённой жизни. Другой пример. Для растущего организма ребёнка остро необходим сахар. Во многом именно его количество определяет интелектуальный уровень растущей личности и как следствие дальнейший её успех в сообществе. В семьях жизнепоклонников существует традиция держать детей в состояние “сахарного голодания”. Третий пример. По всем соображениям гигиены разумно выносить пищевые отходы из жилища вечером, чтобы разлагаясь всю ночь они не отравляли воздух, и чтобы утром не терять времени, спеша на работу. В быту жизнепоклонников мусор выносится исключительно утром. Жизнепоклонника легко узнать. Он одевается нарочито безвкусно. Избегает соответствия своей внешности любому из острых стилистических направлений. Пахнет жизнепоклонник кислым потом или же напротив очень престижным и дорогим одеколоном. Жизнепоклонника оличает обилие грубой блестящей бижутерии. Мужчины жизнепоклонники часто носят псевдозолотые цепи и печатки. Жизнепоклонник избегает чтения и принимает исскусство только в особых кастрированных и “безопасных для Жизни” формах. Среди жизнепоклонников много охотников рисковать жизнью без особого повода. Это явление вписывается в общую канву тупой абсурдности “религии Жизни”. Жизнепоклонники охотно вступают в общины иных религий, однако это ничего не значит. Жизнепоклонник всего-лишь изображает веру, часто нарочито истово, на самом же деле он просто "знает жизнь”. Женщины жизнепоклонницы как правило выглядят в соответствие своему положению относительнто свадьбы. До свадьбы, они одеваются с вульгарной, чрезмерно пышной, но грошовой роскошью, красятся перекисью водорода и высавляют на показ свои особенно развитые части организма, стремясь привлечь таким образом самца. После свадьбы они быстро полнеют или же напротив уродливо худеют, становятся неряшливы и полностью деградируют ителектуально. Вообще в среде жизнепоклонников интелектуальная деградация считается своего рода доблестью. Мужчины жизнепоклонники охотно изображают даунов и агрессивных олигофренов. Шиком считается прподемонстрировать в социальном поведение какую-нибудь повадку свойственную шимпанзе или же горилам. Женщины жизнепоклонницы искустно копируют поведение слабоумных, или же клинических истериков. Что любопытно мужчин-жизнепоклонников такое поведение женщин часто возбуждает. О жизнепоклонничестве можно писать очень долго. Не даром поклонение жизни это самый распространённый на сегодняшний день в мире культ. Однако прервёмся. Добавим только, что самых горячих жизнепоклонников можно найти в местах заключения и в силовых структурах. ТАЙНА МЫЛЬНЫХ БАБУШЕК  Вот вы наверное полагаете, что мыльная бабушка - это старушка, которую намылили, да забыли среди потной суеты многочисленной жизни. И это  не удивительно. Мыльные бабушки сегодня редкость. Если случайный постреленок и откусит, позарившись на запретное, кусочек стоящей на трюмо полупрозрачной старушки, то сразу начнет орать и плевать вокруг, и заплююет, как правило, все-все окружающее пространство, и зеркальную гладь трюмо, и прибежавших на такой интенсивный плев родителей. Этот трогательный эпизод демонстрирует нам то свежее удивление жизни, которое толкает людей актуального мира на поджог лаптей или писсинг против веялки. Да и какая бабушка может быть встречена сегодня? Больно смотреть. Литая, с крупными пузырями загазованного воздуха в тщедушном тельце, словно брелок-Мики-Рурк. А когда-то...  Русский мыльнорезный промысел зародился в приокской деревне "Брюзня" в конце четырнадцатого века. Мыльные фигурки, резаные ручным способом пятнистыми, больноглазыми мастерами поперву изображали самых разных людей и зверей, а иногда и небесную клуню, но со временем фигурки бабушек вытеснили все остальные мыльные статуэтки. Ученые считают, что мастера мылорезы, страдая здоровьем от опасного промысла, нередко терпели нападки от более плотных односельчан, узнававших себя в кусочках янтарного мыла. Многие гениальные брюзняннские мастера были задушены внутригорловым введением пещеристых тел, под общие крики "Ты мной свой уд мыл, так мой уд тебя удавил!". Таким образом бабушек стали изображать, по причине беззащитности и безответности их братии.  Средней ухватистости резчик мог за один банный приход изготовить до трех возов мыльных старушек. Русский двор и ведущие представители аристократии не жалели семи целковых за "тающую статную Арину/в ее бессмерной ветхой красоте", остроумно и ярко охарактеризованную таким образом великим Державиным. Простой народ был без ума от своих "полалтынных банных мамок", промысел процветал и разрастался.  Голандские купцы измученные морским энурезом из-за ежедневного традиционного цехового мочеиспускания в селедочные бочки, обратились к "русской мыльной старине", как к панацее от, губящего лучьших представителей национальной буржуазии, недуга. "Пронзит старушку солнца луч/ и я не буду так вонюч" декламировал Иоган Алтузий, зажимая нос в аудитории полной отпрыстков богатейших родов... Мода на "русскую жидкую мать" охватывала морские державы со скоростью чумы. В Англии мыльных старушек, ценою от семиста фунтов, выставляли в регулярных садах для всеобщего обозрения. Мыльная бабушка становилась гордостью семьи, ее надеждой на хорошие связи и место в обществе. Англия дождливая страна и век "мыльной согбенной подруги" был не долог, она утекала со своего пьедестала, отравляя почву у его подножья. Так возникли традиционные песчанные пятачки в Английских регулярных садах. Ирландия, находясь под гнетом Английских плутократов, долго не могла позволить себе масштабный ввоз "русского горького пива/в девку отлитого криво", и это толкнуло ирландских патриотов на налаживание производства и ввоза в Россию патриарха. Патриарх выращивался по сложнейшей, передаваемой от отца к сыну, технологии. Налог на ввоз патриарха часто достигал коньячного, однако это не останавливало, а только подстегивало комерсантов. Ирландский патриарх пользовался огромным спросом на берегах Оки. Отчасти из-за природной набожности русского народа, отчасти по высокому спросу на особенное "патриархальное мыло", изображавшего не старуху, а старика, стоившего до ста целковых, и имевшего одним из ингридиентов ирландского патриарха. Началом падения мыльнорезного промысла можно считать 1849 год, когда английский ученый Чарльз Тапок изобрел наконец метод защиты, принадлежавших богатым и богатеющим фамилиям "русских бабушек" посредством стеклянного колпака и сумел внедрить его, несмотря на страшное противодействие ретроградов и лобистов. Спрос на элитные сорта старушек упал. Великие "женские монархии" пошатнулись. Начался отток населения из Брюзни и окресных регионов. Всем нам до слез знакомы строки Некрасова. Там где ты желтую резал старушку, В жажде за старое тело полушку У перекупщика взять, Нынче лишь мертвые кости собачьи, Да без кишков у околицы клячи, Где же ты жидкая мать? CУПЕЦ И РАБОЧАЯ ЧЕСТЬ. Лучше раз в месяц получать по морде, чем жить без супчиков. «Фэсфуд» С. Соколовский - А я с утра супец уважаю! «Тридцатая любовь Марины» В. Сорокин Фразу эту, в романе В. Сорокина, произносит заночевавший у непутёвой и легкомысленной главной героини вышеобозначенного романа, потомственный передовик и трудяга, не побоимся этого слова, рабочий аристократ. Именно его влияние превратило либерально-лесбически настроенную преподавательницу блудливых фортеплясов, в настоящую советскую гражданку и труженицу. Случайна ли эта фраза? Так ли она незначительна, как кажется на первый взгляд? Нет! Ни в коем случае нет! Ни может быть в жизни цельного, морально полноценного труженика, ничего случайного, а тем более незначительного. Нет у такого человека времени на глупости. Не станет он рисковать силою своего духа и статичностью мировоззрения, пользуя исторически неотстоявшиеся парадигмы. В 1708 году от Рождества Христова вышел в свет указ, подписанный Царём Всея Руси Петром I. Указ гласил: «На места подле механиций, мануфактурных машинерий, и прочих учреждений технических и во неусыпном внимание потребность имеющих, ставить мещан и мужиков склонных по утру к супцу и рассолу, поскольку субстанции сии снижают во чревах непокой, после вечерней чарки непременный. Всех с утра приемлющих пирог, лук и сухую кашу пороть не щадно, и после в золотари и в кожемяки слать». Это, несомненно весьма мудрое предписание просуществовало в России вплоть до 1889 года. Показательные принародные порки рабочих, замеченных в поедание по утру не предписанной пищи, привели к прорастанью в рабочей среде богатейших традиций супоедения. Подле зажиточных домов рабочей аристократии выстраивались специальные «супоядные веранды». Это были открытые, обращённые на прохожую улицу, беседки, где вся семья рабочего, от мала до велика за час до гудка садилась есть суп. По ночам на затенённом но доступном пространстве супной веранды происходили совсем другие события. Приходи ко Лизавета Во беседку в супную, Покажу тебе за это Шишечку залупную Так распевала вечерами под гармонь рабочая молодь. Супницы ставились на виднейшие места в светлицах, содержались в чистоте. На многих древнейших российских предприятиях существовали специальные, супничные молитвы, обязательные к произнесению по крупным церковным праздникам: Господь, шлющий всех мощь и силу, Не оставь в пустоте супно вместило…». Супницы освещались в храмах, и преподносились молодым на свадьбу. Страшнейшим оскорблением в рабочей среде считалось плюнуть в супницу, как-то ещё её унизить или же хуже того повредить. На крупнейших предприятиях существовали традиции супной мести. Известна супничная резня на сахарных заводах Бродских в 1878 году, в ходе которой погибло более 800 человек. Право разливать утренний суп переходило от отца к старшему сыну и служило в рабочих семьях аналогом первородства. Супницы передавались по наследству, и стоили на рынке, цену сельского дома. Изгнание негодного сына из семьи сопровождалось побиванием половником, предназначенным для утреннего ритуального поедания супца. Шож ты ты всё горылку тянешь Друг ты мой Сырёжа? Эх, получишь от батяни Супницею в рожу!. В последней четверти девятнадцатого века, во время столыпинских реформ, распространились так называемые «супные поблажки». Это были официальные, как правило полученные не без дачи взятки, документы, разрешающие собственникам предприятий беспрепятственно нанимать рабочих, не имеющих средств для приобретения супниц. Не залатавши прореху тулупную, В мануфактуру гнилую, безсупную Я наниматься пойду, Там, пострадав от хозяев рачительных Кашель грудной, смертоносный, мучительный Я обрету на беду. В 1890 году супный закон был отменён по всей территории Россий. Причиной тому была многомиллионная, легендарная взятка заводчиков Баташевых, превратившая несколько десятков русских чиновников в богатейших людей страны, и коренным образом повлиявшая на структуру власти. Рабочая «супная» аристократия стала стремительно нищать, призаводская среда быстро люмпинизировалась (cм. роман “Мать” Максим Горький). Русский промышленный кризис набухал, как нарыв, а по нищей черно-сизой Европе уже бродил призрак коммунизма. Мы не пьём с Антошкой квас, Пьём мы спирт с Антошкой. Нету супницы у нас, Так насрём в лукошко! Аналитическое краеведение (Усадьба «Абрамцево») В 1843 году от рождества сами знаете кого, среди лесистых, похожих на волосатые зелёные титьки, холмов на берегу дохлой но витьеватой речки «Вори» появился лысоватый с, торчащей колесом, седой, квакерской бородкой старичок, подозрительно похожий на пиита Данилу Давыдова. «Пистатое местечко - подумал престарелый православный квакер, - Приподберу ка я сие мелкопоместье!». Овладев, домиком, речушкой и прочим немудрящим мелкопоместным скарбом, дедусь навыписывал из столицы охочих до сельских вольных радостей столичных культуроделов. Тургеньевы, Гоголи и прочие Белинские понабились в одноэтажный домишко, как, с позволения сказать, червячки в банку для наживки, и принялись вперебой склонять хозяина к литературному труду. «Написали б вы хоть што, Сергей Тимофеич, - говаривали бывало в один голос Грановский, Садовский и Самарин, давясь варёным щурёнком, - А то нам прям при Вас тут неудобно!». «Срам один!» - вторил друзьям Станкевич, и ухал филином, так, что изо рта его, сыпались градом мочёные грузди, прям на манишку прилёгшего на пять минут Бакунина. Николай же Васильевич Гоголь тихонько кутался в уголку в крылатку, обдумывая душеспасительный план потопления в пруду хозяйского кота Петрарки, чёрной масти. Сергей Тимофеич, помаясь в стесненье, к 1847 году разразился трудом «Записки о бужение». Потрясённый здоровой среднерусской мощностью этого текста А. Брем совершенно потерял сон, и пребывал в бессоннице, пока по мотивам записок не создал свой труд «Жизнь Животных». Понимая, что не раскрыл в своей работе и четверти наболевшей темы знаменитый зоолог постепенно иссох и скончался. Разбуженный записками Н.В. Гоголь полюбил усадьбу. Целыми днями он бродил вдоль Хотьковской дороги, ракладывая по обочине, через равные промежутки собранные в лесу грибы. Когда, в 1852 году, Гоголя нигде не стало, жители усадьбы, как и жители Хотьковского монастыря впали в глубокое отчаяние. В 1870 году, очнувшись ненадолго от отчаянья, С.С. Аксакова, продала от греха Абрамцево незадачливому купцу Мамонтову, вместе с одичавшими в отсутствие Гоголя грибами, лучшими представителями русской словесности, и прочим культурным слоем. Перекрестившись, и сплюнув себе на сапог, Савва Иванович Мамонтов, вооружившись женой и Николаем Семёновичем Кукиным, отправился, утренним поездом по Троицкой дороге смотреть благопреобретённые нововладенья. Отодрав от угла теснину, Савва Иванович обнаружил В.Д. Поленова, лежащего на спине, в глубочайшей творческой сосредоточенности. «Крепкий какой! – прогремел купец историческую фразу, - Теперь таких и не делают!». На огородах был найден крупный и ухоженный И. Е. Репин, он мотал умной большой головой на солцепёке и подхихикивал. Маленький сын Мамонтова Андрейка, от таких поразительных событий сделался болен, и вся семья Мамонтовых поспешила в сторону ближайшей границы отечества. Из-за границы Савва Иванович вернулся не без М.М. Антакольсково и А.В. Прахова. «Што у вас за инициалы, - любил говаривать Савва Иванович в те времена Прахову и Антокольскому, - У одного, словно спич литературного-героя Герасима, у другого как глас его товарки пёсьего типа. Срамота, да и только!». Отсюда повелась традиция летних абрамцевских постановок, в которых А.В. Прахов представлял Герасима, а М.М. Антакольский Муму соответственно. Успех спектакля оказался так велик, что для его проведения на пруду были устроены специальные мостки. Абрамцево ожило. То здесь, то там расставлены оказались по парку стайки накринолиненных дам, в сопровождение зычных представителей отечественной художественной элиты. Стайки, по часу чинно, стояли где-нибудь, и вдруг срывались, сменяя место дислокации с жизнерадостными криками: «Вон там, вон там! Незримые высоты!», или же «Ах, свежайший ганабобель!». Особенной, поражающей всю округу, можной активностью отличалась лихая триада мощных мастеров. Васнецов, Нестеров и Врубель непрестанно, иногда забывая даже поспать, шатаясь, и быстро вращая проницательными зрачками, учили крестьян резать, пугали пастушков, переодевшись в чёрных манахов, мастерили духовные, сиреч непредназначенные к сидению, скамейки, и прочими путями двигали русскую культуру, куда им вздумается. А с другого конца пруда страшно выл, превлекая стайки любопытных и плотных, говорливых деревенских баб, Шаляпин. Так функционировало сообщество, известное во всём мире, как «Абрамцевский кружак». Революция прекратила безобразия, населив поместье, Иогансоном, Машковым и Мухиной. Здесь, на покрытых лесом холмах из грузных организмов советских художников уходили тяжкие болезни, освобождая место для мрачных, суровых, и сдержанных творческих замыслов. В перестроечное время в усадьбу, превращённую в музей, стекались, одетые в живописное рваньё представители московской богемы. Они шастали по лесам, пряча друг от друга и от смотрителей зрачки и пыльные бутылки с портвейном, совокуплялись в зарослях и в памятниках архитектуры, пугая этим серых, крысоподобных постсоветских старушек- искусствоведов. Завсегдатаем тех мест, был и ваш покорный слуга великруспис В.А.Калинин. Он часами лежал в ивняке, наблюдая мелькающие в тех или же иных кустах голые ягодицы, пил «Слынчев бряг» и обдумывая планы создания таких шедевров, как «Хрустальные Пиписьки» и «Килограмм взрывчатки и вагон кокаина». Сегодня, во времена позитивных перемен и тенденций, вышеописанный рассадник чёрт-знает-чего, потихоньку сходит на нет. В конце концов, в тех живописных местах, могли бы, вместо призраков, замшелых богемных идолов, поселиться здоровые, крепкие русские люди. Поэтому руководство музея постепенно подрубает, вековой лес, и старается всячески содействовать обветшанию дореволюционных построек. Рядом с усадьбой возведён большой ресторанно-гостинничный комплекс, как плацдарм позитивных перемен, то бишь дальнейшей деструкции, прибитого бесполезными в народном хозяйстве, прикультуреными алкашами места. Привлекавший веками, всякую, мудрствующую лукаво сволочь, парк, пестрит сегодня свежими порубками, и кучами живописного мусора, оставленного свадебными кортежами, избравшими Абрамцево местом своих естественных ритуальных отправлений. Главная же победа над рассадником выспреннего косомыслия была одержена на водах. Наконец-то спущен легендарный пруд, на берегу которого угнеталась, посредством сидения на холодном камне, простая русская женщина, при создание В.М. Васнецовым картины «Алёнушка» - образа среднерусской пораженческой хандры. Мы полагаем, что окончательный упадок Абрамцевской клоаки, станет символом торжества капитальной застройки и валового национального продукта, над ведущим к наркомании, гомосексуализму и вялому помешательству, псевдохудожественным осоловением, столь милым всякой озверевшей выруси. Подготовлено по материалам визита недельной давности в Абрамцевскую усадьбу рекогнасцировочной группы научно исследовательского центра НИИ СТОВСТВО reserche. Из пропости невежества наружу Всякий патриот осведомлен о том, что наша Родина - есть зона повышенной духовности. Русские люди способны одухотворить совершенно любой предмет, к примеру борщ, исподнее или лапоть. Пока западные производители товаров общественного потребления разлагают души подопечных масс посредством вызывающей нездоровое потребительское вожделение, дизайнерской упаковки, наш русский брэнд-майкер тщательно следит за тем, чтобы поcтупающий на прилавки Великой России товар оказывал на душу потребителя мощное развивающее и облагораживающее воздействие. Вот вам пример подобного товара, на упаковке которого нашла своё отражение одна из ярчайших, но слабо освещённых страниц истории Государства Российского. ЧТО ВЫ ЗНАЕТЕ О БОГАТЫРЯХ-УСЛАДАХ? Я думаю совершенно ничего. А ведь именно усладская дружина, созданная Владимиром Святославовичем, явилась эталонным образцом для всего русского воинства. Вряд ли прапорщик, обещающий своим солдатам анальное возмездие, или сотрудник ГИБДД, предлагающий незадачливому водителю доставить себе оральное удовольствие, задумываются, откуда есть пошли те слова и выражения, в которых русские силовики испокон веков угрожали противнику. А дело было так. Владимир Святославович, был мужчиной, отличавшимся редким могуществом чресел. До принятия христианства, он обладал гигантским, даже по тем временам гаремом. Однако, как всякий серьёзный правитель того времени, он проявлял интерес не только и не столько к противоположному полу. По всей Руси, и прилежащим территориям, скакали царские гонцы-вербовщики, разыскивая самых крепких и симпатичных юношей. Юношам этим предлагалось вступить в усладскую дружину, созданную по образцу Фиванской Колонны, как для защиты рубежей России, так и для услаждения самого Великого князя. Служба услада считалась, как почётной, так и весьма хлебной, отчего князем был наложен лимит. Из одного поселение в услады мог быть забран лишь один юноша. Поэтому, на центральных площадях русских поселений того времени, каждый год проводились своеобразные конкурсы, в ходе которых, самые красивые юноши города публично сравнивали размеры своих гениталий. В услады попадал лишь тот, чьи муде оказывались больше, а срамной уд длиннее. Услады – были несомненно элитной дружиной князя Владимира, Все как на подбор красивые, статные и крепкие, они проявляли в бою редкую взаимовыручку. Их «нежные пиры» славились шумностью и обилием употребляемого спиртного. Часто, преданных только князю и друг другу усладов использовали для подавления внутренних бунтов. Услады занимали мятежное поселение, располагали жителей мужеского пола в колено локтевой позе и подвергали традиционному анальному наказанию