Новые Новеллы
Вадим Калинин

И НЕ ГОВОРИ!

Меня трудно удивить по мейлу. Нужно очень постараться, чтобы произвести на меня по мейлу хоть какое-то впечатление. Вы можете написать мне в электронном письме, что вы, моя больная малярией французская племянница, что вы согласны заплатить шестьсот евро за то, чтобы мне отдаться, что вы купили для меня мотоцикл «Хонда» и новенький пробковый шлем, и что если я не приеду в Крылацкое в течение ближайших восьми часов, и не привезу вам баночку свежей своей мочи, которая необходима, чтобы избавить меня от неотвратимо близящейся импотенции вы разобьёте мне дверной глазок молотком и отравите моего хомячка. Вы можете даже приписать к этому всему ещё какую-нибудь милую глупость, я и бровью не поведу, а вместо этого пошлю вам ответ: «Счастье моё, жду тебя в полночь на ипподроме. Не пожалеешь!». Но вот пришло ко мне письмо, и всё во мне затрепетало. То есть я дочитал текст до конца, и сказал «гм». 
Текст был таков:

«Здравствуйте Вадим и Анжела!
Я приношу все возможные извинения за вторжение в Вашу жизнь. Вы со мной не знакомы, и видели меня всего один раз. Однако случилось так, что от Вас зависит моя судьба в самом категорическом, если так можно выразиться, смысле. То есть, в том случае, если Вы не согласитесь встретиться со мной и поговорить, то я с очень высокой вероятностью в ближайшее время умру. К сожалению это не шутка и не розыгрыш. Я прошу… Да что там прошу, я умоляю Вас о встрече в любое удобное Вам время.
Евгений.»

Я прочитал этот текст несколько раз про себя и один раз в слух, после чего спросил Анжелу:
- Ты как считаешь?
- Я пись рисую. – ответила Анжела
- Ты полагаешь он и правду помрёт, если с нами не поговорит?
- Непременно.
- А если поговорит?
- Я думаю что в этом случае он тоже обязательно преставится.
- Так что ж, не будем встречаться?
- Отчего ж? Вдруг он в нас влюблён и поебаться хочет?
- А вдруг он маньяк и хочет нас прищемить?
- Хотел бы прищемить, притворился бы, что хочет поебаться. 

В результате я написал Евгению, что мы ожидаем его с шести до восьми на втором этаже «Якитории», подле большой сантехнической машины доктора Хофмана, расположенной на въезде в Мытищи с Асташковского шоссе.



Мы и полчаса не успели поиграть в дощечки и палочки, как он появился. Сравнительно высокий, кругловатый такой человек в серой брезентовой ветровке. Кроме того одет он оказался в джинсы «Юный Химик» и вязанную безрукавку-антиглобалистку о восьмидесяти разноцветных полосах, под которой видна была белая в тонкую кремовую полоску рубашка и чёрно-белый галстук. Он был злокачественно добродушен. То есть добродушие его имело ту фазу, когда ладонь при пожатие начинает напоминать переваренный холодный пельмень, а любые виды отдыха, помимо сиденья в тапочках на большом из рыжего плюша машкеристом диване за просмотром видео-сказа о ста и одном пёстром псе, начинают казаться какими-то злобными. Добряк заказал себе шашлычок из детёнышей Спящего, кувшинчик тёпленькой, попил поел, и наконец защебетал.

- Я так готовился-готовился, но очень трудно начинать. Вкратце, был один вечер шесть лет назад, точней почти шесть. Может чуть поменьше, месяца на два поменьше, сейчас апрель, а это было в июне, 2 июня. Мои друзья собрались у одной нашей общей подруги. Эта подруга, была когда-то соответственно моей женой, впрочем оно к делу не относится. Важно, что мы все поехали в Абрамцево. У моей бывшей жены произошел день рождения, мы взяли детей и завалились в Абрамцево на пикник. Нас было пятеро и двое детей. И там мы встретили вас. Вы сидели вдвоём на самом кончике широкого плоского мыса, и пили портвейн. У вас был такой вид, ну как бы это,… влюблённый наверное это называется. Я не хотел вам мешать, и Светик не хотела, мы постарались мимо пройти. Когда Лена крикнула: «Куда попёрли, тут место классное», у меня знаете, даже какой-то холодок в спине случился… Светику тоже это не понравилось. В обе стороны лежал совершенно пустой берег. Было очевидно, что Лена из-за вас решила на этом мысе встать. Ну… Захотела вас с места выжить… Бывает у многих женщин… да почему у женщин, вообще у людей такая черта… Обострённое чувство территории… Да что я говорю, это по другому называется…

Тут то я и впрямь вспомнил этот вечер. Тогда, Анжела была ещё за мужем, и мы не могли проводить вместе столько времени, сколько нам хотелось. Мы вернулись из Крыма, куда ездили тайком от анжелиного мужа, и не желая расставаться решили прогулять пару рабочих дней и ещё хоть чуть-чуть побыть вместе, попить и потрахаться. Собственно это был последний день нашего совместного отпуска. Мы поехали в Абрамцево, чтобы создать сколь угодно вырожденное, но всё же подобие, завершившегося сладчайшего крымского уединения. Мы разговаривали о том, о чём обычно разговаривают люди в состояние гормонального шока, пили вино, и в какой-то момент нам стало действительно хорошо. Пруд был плоским, широким, кремовым, над, по медузьи, неоправданно холодной, травой шел почти невидимый плоский белёсый туманчик. В воде вверх ногами висел сытным оранжевым в густо-синюю нитку горбом вечерний бор, а над ним плясало пингвинье яйцо березняка. В ельнике кто-то птичий не часто и глубоко не то ухал не то вздыхал, и совсем уж редко падали в тамошней глубине, на землю сухие ветки. 

Так вот, как только нам стало по настоящему хорошо, из кустов появились они. Впереди шел наш новый знакомый, в другой, более зелёной ветровке, рядом с ним шагала измождённая библиотечная цапля в зелёном же сарафане выгодно обнажавшем цыплячью со сползшими под мышки верёвочными сиськами грудь. Такие женщины обычно способны в одиночку наполнить запахом мускуса спортивный зал. Очевидно беззлобная природа подарила им мускусную железу такой мощности, понимая, что других причин к тому, чтобы ебать подобных дам нет. Следом шёл ожирелый карапуз лет сорока пяти с застенчивой улыбкой, голдой на шее, и слюной в углу рта. Он сплёвывал, подхохатывал, переваливался, в целом вёл себя как правильно пропеченный сырник в хорошей сметане. Сырник пёр спортивную сумку битком набитую снедью и бухлом, за руку он вёл очень толстую и малоподвижную, похожую на зомби-бобра девочку. За сырником следовала предводительница этого бесстрашного народца, большеголовая, грудастая, пухлявая деваха, с круглой переваливающейся под спортивным костюмом из салатового шелка жопой, толстенными, постоянно сползающими куда-то на бок лица губищами (это случалось с ней от разговора, а говорила она очень громко и не переставая, причём преимущественно в командной или уничижительной интонациях). Волосы у девахи тоже были толстые, грубо вытравленные перекисью, стянутые на затылке в толстый корявый хвост. Деваха тащила за руку полудохлого, похожего на призрак лягушонка мальчика, с огромным, игрушечным автоматом в руках. Надо ли говорить, что мальчик из этого оружия не переставая стрелял. Позади всех шол малорослый, но хваткий улыбающийся, смазливый и чернявый хлыщёк. В кокетливой куртейке из импортного стильного кожзама и правильных шелестовских кроссовках. Хлыщёк лукаво и довольно улыбался, словно собирался сегодня же ночью вступить во владение скоростным пароходцем «Ласточка». Мне мгновенно стало ясно, что хлыщёк оказался на этом празднике жизни потому, что ебёт обеих присутствующих дев. 

Евгений и цапля прошли за наш мысок, и мы вроде выдохнули, как вдруг деваха громко и с аберрациями заорала: «Женя! Света! Куда блядь пошли? Смотрите место какое достойное!».

Некоторое время мы честно терпели происходящее. Мы вынесли непрестанно подкатывающийся к нашим ногам мячик, за который дрались вышеописанные дети. Крепкая и немногословная девочка всякий раз побеждала, ударяя мальчика со всей дури в бледный, словно совершенно лишённый хряща, нос жирным в красных пятнах кулаком. От этого мальчик падал навзничь, удивлённо корчился и уползал в лес. Девочка какое-то время держала мяч в победительном оцепенении, после чего начинала тормошить цаплю, звучно квакая: «Тётя Света, сходите за Костей, он опять в лес один ушёл». 

Мы вынесли громовой рассказ девахи о том, что в прошлом году они точно так же, как мы вот тут сейчас, сидели с сырником на Кипре.

Мы даже перенесли фразу сырника: «Костя, чего ты в папу стреляешь? Иди лучше чужих застрели!». Всё это мы перенесли. Как это обычно и бывает, нас умотало искусством. Эти существа включили магнитофон.

- Анжела, - сказал я, - Мы конечно можем сейчас уйти, но сама понимаешь, просто так уходить не правильно.
- Что ты предлагаешь?
- У меня вот какая мысль, - сказал я – В чём состоит их вина? В том что они распорядились нашим временем, точнее последним нашим счастливым вечером, перед вынужденной разлукой. Я предлагаю поступить с ними так же.
- Как ты думаешь, кто из них первый умрёт? – Спросила Анжела
- Я полагаю, что вон тот, мелкий чернявенький.
- А почему?
- Ну хотя бы потому что он не то мент, не то гэб. Кроме того он еблив и нагл до неприятности.
- Я тоже так думаю, и знаешь, как его убьют?
- Очень любопытно?!
- Ему вобьют в темечко стамеску. Ну может не совсем стамеску… Может ножницы, но, что в темечко сомневаться не приходится.
- Следующим станет жирный. Мелкий его крышует, и после смерти оного жирный зассыт. Ссать будет совершенно нечего, он и его табуретковый магазин никому совершенно не втарахтелись, и своё знакомство с мелким он никогда на практике не применял, однако ему просто будет непривычно жить, зная что в случае чего не кому сразу же позвонить. От нервов он загуляет, потянет спину, поскользнувшись в бане, друзья посоветуют ему от болей героин. В течение года он проторчит магазин и загнётся от цирроза. Печень у него и сейчас говно-говном. Стоит ли говорить, что магазин отойдёт другу-советчику.
- Следом за ним, понятно завершится его крикливая вагина. В отсутствие магазина и ёбаря она сильно запьёт и свалится с моста в Москву реку, вместе с «Ниссаном» и дочерью. 
- Совершенно верно. Дальше же будет вообще интересно. Добряк, ты видишь, он сейчас слушает нас вполуха, единственный из них, поймёт что всё не так радужно, как казалось в школьные годы, и ринется нас искать. Ничего не найдя, он по пьяному скудоумию изложит свою версию цапле. Причём весь сценарий, включая судьбу самой цапли. На этой почве цапля и спятит. Правильно понимая, что от судьбы уйти ей вряд ли удастся, она отправит Костю к бабушке в Бельгию, а сама сделает себе в вену укол бензина.
- Ты полагаешь Костя останется жив? 
- Он умрёт позже всех. Ему будет двадцать два, он станет солистом не слишком известной, но жизнеспособной и популярной среди фундаменталистски-ориентированных подонков рок-группы. Однажды, под спидами, он назовёт себя со сцены сыном Магамета. 
- Остаётся добряк. Мне почему то кажется что он…

Евгений сильно нервничал. На лице его появились красные острова, а в правом уголке рта слюнная пенка. Он заикался, но продолжал.

- Так вот, всё это случилось. Именно по тому сценарию, что вы тогда сочинили, или создали, как там у вас это называется.
- Простите, у кого у нас? – уточнил я.
- А откуда мне знать, кто вы такие? В общем сначала Тимура убили, ночью в гараже. Он был с женщиной. Следствие считало, что это она сделала. Отвёрткой в темечко. Женщину не нашли. Потом Саша от цирроза умер, потом Лена с дочкой разбились, а потом… – Евгений стал совершенно белым, но не плакал, только в левом уголке рта выросла ещё одна пенная ватка. – потом я однажды напился, на Ленино день рожденья, и всё что думал Свете рассказал…

Я хотел спросить, жив ли Костя, но пенные катышки намекали на недопустимость вольностей. 
- Извините, а что вы сейчас от нас хотите? – спросила Анжела.
- Ну, чтобы вы, наверное, остановили, этот… ну процесс что ли… Вы же всё это как-то тогда… инициировали. Ну я подумал, кто же кроме вас сможет всё это остановить?
- Ну, во первых мы ничего тогда не инициировали. Мы таким образом просто старались не потерять лицо перед самими собой. Это была защитная игра. Так ведут себя многие, кто не хочет драться отстаивая территорию по каким-нибудь особенно скотским и омерзительным правилам. Со злости мы и впрямь могли, слишком качественно оценить вашу тогдашнюю компанию и связывающую её ситуацию и случайно дать верные предсказания. Но предсказания – это не указания. Поймите, никто кроме вас не сможет остановить того, что вы называете, процессом. Что там должно было произойти, по сценарию, именно с вами?
- Я должен был повеситься, через месяц после смерти Светы, у меня должна была расстроиться психика, и когда мне отключили свет, потому, что я за него не платил, я повесился один в тёмной пустой квартире. Сегодня мне отключили за не уплату свет. – наконец он сломался и заплакал.

- А почему вы не платили за свет? 
- Ну так не вешайтесь! Если боитесь темноты, поезжайте к маме. У вас мама далеко? 
- Мама умерла…
- Поезжайте к любой женщине. У вас есть одинокие подруги?
- Есть, Сима…
- Ну так и позвоните Симе, прямо сейчас, при нас.
- Зачем при вас? Я на улице позвоню. Я лучше пойду. Вы меня извините за вторжение в вашу жизнь…
- Посидите ещё пять минут, успокойтесь…
- Нет, я пойду. Ещё раз извините. Мне кажется, я квартиру не запер.

Евгений выбежал из зала. Я пошёл за ним, и, выйдя из кафе, увидел, что он уходит прочь не по улице, а идёт куда-то в сторону Северной ТЭЦ, прямо по голому полю. Я ещё подумал, что наверное он пошёл пешком в церковь. 

Я вернулся в кафе, мы выпили по кувшинчику. Кусок не слишком лез туда, куда ему положено.

- Как ты думаешь, он нас послушает? – спросил я Анжелу
- Думаю нет
- То есть повесится?
- Если придёт в таком состояние один в тёмную квартиру, повесится.
- Блядь, вот мудак! И звонить не стал! Поехал бы сейчас, хоть поебался бы!
- И не говори!

Мы переглянулись, то ли напуганно, то ли злорадно. Одновременно ухмыльнулись, сверкнув, вдруг, как то чрезмерно резко, повеселевшими глазами, и захихикали.
Письмо какому-то другу 
Что-то дует. Весь залив в барашках. Значит, скоро сентябрь. Последнее время сезонная смена окраски местной растительностью волнует меня ощутимей хорошего порношоу. В конце концов, самка, какой бы она ни была, — это всего лишь пространство между первым и последним сочлененьем ноги. То, что имеет свойство обретаться вне этих пределов, всегда забавней. Забавней уже потому, что обширней.
Кстати, на днях завел самку из аборигенов. Здесь это непросто для иноземца. Тем более для гигантского арахнида, то бишь для меня. Тут на нас смотрят с опасливым почтением, но совершенно безо всякого тепла. Ты знаешь, я не секс-шовинист. Межвидовое спаривание в случае духовной близости между представителями двух разных видов явление нормальное, а часто необходимое. Я не в восторге от внешнего вида местных самок, однако... Но меня боятся. Можешь себе это представить. Погоди-ка, звонок...
Приходили два урода из ксенонадзора. Черный нормальный парень, даже очки снял. В конце концов у меня бумаги в порядке. Но «белый»... Я сначала вообще не понял, как можно так себя вести. Впрочем, скоро он моргнул второй парой век по своим «Рэйбэнам». Я пообещал черному, что как только первый циклопод станет сенатором, я тут же эмигрирую обратно.
Толком объяснить, что хотят, парни не смогли. В квартиру я их не пустил. Если этот визит из-за девчонки, то, возможно, я и в дерьме. Кстати, вчера обнаружил кучку собачьего дерьма. Прямо в подъезде. Пошарил в «карманах», нашел три штычка сорок пятого калибра. Положил в кучку. Написал на стене: «Три дерьмовых пули!». Вообще с девчонкой все не идеально вышло. Пошел вчера вниз поесть белых слепых крокодилов и встретил местного райтера Гордона и его любовника. Я когда выхожу в люди, принимаю образ высокого блондина в голубых ботинках. Я же визуализатор. Без своего искусства я бы никогда не интегрировался в здешнее общество. А так вполне внятно работаю как такси. То бишь вожу на спине людей. Сто восемьдесят километров в час я делал еще в школе, а больше здесь и не надо. Пассажиры видят себя в салоне несвежего форда. Новая машина снижает самооценку клиента. Ядовитые волоски на моей спине действуют на клиента как слабый наркотик. Постоянная клиентура. Drive $ Drug. Однако аборигены для меня пока все на одно лицо. Так что черты фантома моего плавают. Гордон принял меня за пушера из Канады и стал клянчить в долг PCP. Я им говорю: «Отвалите, пацаны, мне балабасы нужны, ничего не могу. Типа герла на севере, на границе откинулась». И как-то я дерьмово припарковался... короче тюкнул меня в зад недешевый такой кар, и потек у них радиатор. Повылазили морды. В общем, пришлось пересеcть к ним в машину (все же я визуализатор небесный). Там был врач, связанная гёлфренд канадского пушера (легка на помине), азиат какой-то и др. Завезли меня черт-те куда. Был там здоровенный стенд рекламный, этажа в четыре, на нем лицо девицы и в зрачке у ней дверь, в дверь мы и вошли. Там сквер такой тухлый, кусты, булыжники, рухлядь всякая. Усадили они связанную девку на двуручную пилу, врач достал щипцы, хромированные, страшные, и вознамерился девице соски повыдергать. Я растерялся совсем, выпустил хобот и высосал врачу мозг. Отчасти с перепугу, отчасти чтоб понять, чего эскулап от меня хочет. Фантом я не удержал. Слишком перенервничал. Остальной народ разбежался. Только девица смотрит на меня, хрюкает от радости. Ну, я её забрал домой. Она дома почистилась, поела, стала клянчить наркотики. Наверное, за пушера меня своего приняла. Кокса я ей не дал, а сканка чуть насыпал. Она заснула. Мило так заснула. Мягкое существо такое, трепетное. Надо будет с ней выспаться. Кстати, пробудилась только что... вечером допишу...
Вот и завечерело. Поздравь, теперь я совсем не секс-шовинист. Утром, как проснулась она, так все и содеялось. Сложное такое чувство, прям никак и не опишешь. Однако еще беда. Утром не заметил, понял только что. Я себя арахнидом больше не вижу. Ни в зеркале, ни так просто. А вижу себя блондином в голубых ботинках. При этом ботинки не снимаются. Расстроился сначала, хотя чего огорчаться. На родину пока я не горю желанием вернуться. Страшновато там, на родинке-то. А здесь так даже удобней. Только с ботинками надо что-то делать. Пробовал резать, больно.
Сейчас в баре. Звучит «Луна и Водка». Водки себе заказал. Первый раз в жизни. Девчонка убежала куда-то. Тоскливо без нее.
Вернется? Не знаю. Арахнид ли я? Теперь тоже не знаю. Вообще ничего не знаю. Кстати, врача нашли без мозгов. По телеку показали. И по крокодилов не сходишь больше... хоть плачь.
Шумит залив, за серой оградой пластмассовая финиковая пальма. Около мыса колупается чья-то парусная яхта, скособочилась вся. На шатком стуле кто-то забыл комиксы на античную тему. Около стойки средиземноморский кудрявый педик по кличке Кипарис слушает плеер, релакс-аудио, «Голос дрозда».

ПОБЕГ НАГИШОМ 


aвтор визуальной работы - Григорий Ющенко




Часть 1

Я сижу по-турецки в тени большого мокрого тропического куста с листьями, глянцевыми темно-зелеными снаружи и покрытыми каким-то розовым похотливым и влажным пухом с внутренней стороны листовой пластины. Пух этот распространяет запах, такой, как если бы молодую, толстую, весь день отработавшую на стройке негритянку не пустили в душ трое интеллигентных китайцев, а вместо этого всю ночь сношали в надушенной лавандой постели. Так вот, если поутру надеть на такую негритянку красные шелковые трусы, отпустить ее погулять в них часов шесть, а потом снять с нее трусы, посыпать корицей и подать к рождественскому столу, получится тот самый запах, который издает пух на обратной стороне листьев, растущих на кусте, под которым я сижу. Куда как более крепкий, но менее сложный дух идет от белых цветов размером с сиську упомянутой выше негритянки. Эти цветы растут на толстой лиане, свисающей с высокого, хвойного, переливающегося блеклыми радугами в водяной взвеси дерева, похожего на ливанский кедр, и пахнут конским потом, в равных пропорциях смешанным с розовым маслом. Под задницей моей пышная шелковистая салатовая травка. По всему телу ползут крупные капли пота, водного конденсата и прочей оседающей на мне и производимой мною на свет жижи. Воздух настолько насыщен аллергенной, вызывающей необоримую подростковую похоть растительной парфюмерией, что мои выделения стали по запаху один в один походить на свежий чилим. Я совершенно голый, член мой не падает уже часа полтора, отчего приобрел оттенок вечерней фиалки и ноет, как сердечко семиклассницы, вдруг осознавшей, что дефлорация возможна. Прямо передо мной силикатная дорожка, имитирующая дикий камень, шириной в тридцать сантиметров. По дорожке течет ручей, за дорожкой такие же густые тропические заросли в тяжелых соцветьях и запутанных лианах, как и по эту сторону. Высоко в ветвях переступают с ноги на ногу мокрые тяжелые попугаи; они время от времени что-то хрипло бормочут, роняют в тропическую листву двуцветные капли, но летать ленятся. 

Прямо через залитую водой дорожку передо мной в кусте, похожем на можжевельник, но с листочками мелкими, салатовыми и пушистыми, из которых бесстыдно торчат бoрдовые, похожие на грубые коровьи языки, плоды, сидит, скрестив ноги, Ридра Вонг. Она в совершенном неглиже, синие островки тени застыли в ямках ключиц и во впадинках с двух сторон худых коленей. Отсюда великолепно видны черные вьющиеся волоски вокруг ее сосков и длинный черный маслянистый куст внизу плоского конопатого живота. Волосы узкой дорожкой поднимаются по ее животу до самого пупка, и прямая складка кожи над пупком вызывает физиологичностью своей похоть, граничащую с брезгливостью. Тело Ридры вообще существует между брезгливостью и похотью. Однако похоть всегда берет верх. Ридра знает об этом и бравирует, подсовывая потенциальным партнерам под нос свои набрякшие, плоские, ультраазиатские веки, свои покрытые черными волосками и блеклыми веснушками щиколотки и запястья, свое длинное, желтое, в горизонтальных длинных морщинах горло, свои твердые, желто-фиолетовые и неестественно обнаженные, словно косточки вишен, соски. Худые грудь и шея Ридры также покрыты островами бледных веснушек, костлявые ступни вывернуты, а большие пальцы ног и голени так рельефны и узловаты, что хочется ползти к ним прямо через текучую тропинку, роняя слюну, подвывая и виляя волосатым задом. Но я этого не делаю, потому что этого делать ни в коем случае нельзя. Также нельзя вытереть пот и конденсат со лба, почесать мошонку, потереться спиной о стоящую в двух шагах справа сосну и, разумеется, подрочить, глядя сквозь водяную взвесь на странно и утонченно грубое угловатое тело Ридры Вонг, пытаясь вычленить ноздрями ее кисловатый, низкий, собачий запах из всей толщи тропической, тяжелой, громогласной, безжалостной к человеческим рецепторам вони. Ридре тоже нельзя ничего подобного. Мы должны сидеть совершенно неподвижно друг напротив друга в тени мокрой тропической растительности, в атмосфере, на сорок процентов состоящей из водяного конденсата, ни в коем случае не двигаться, а при необходимости мочиться под себя. Каким образом мы оказались в столь странном положении? Сейчас расскажу. 

Многие слышали, что у тех навигаторов, которые не хотят долбиться меланжем и планомерно превращаться в опухшее уебище, запертое в стеклянной банке, есть выбор. Существует неформальная школа космогации, развивающая специфическую, необходимую для космического ориентирования чувствительность путем практики нестандартного сексуального поведения. Фактически, романтически настроенные юноши (или девушки), возмечтавшие о межзвездных перелетах, должны выбирать – стать им наркоманами или извращенцами. Понятное дело, что давно уже неантропоморфные, с трудом говорящие навигаторы-наркоманы люто ненавидят нас, как правило, смазливых, ярких и подтянутых навигаторов-извращенцев. Наркоманам нужен меланж, специальный уход, определенным образом оборудованные корабли. Все это делает их цех зависимым и насквозь коррумпированным. Гильдия космогации много столетий назад плотно срослась с мощнейшими политическими бене и никогда никому не уступит властной кормушки. Мы, отрезанные от глобальных финансовых потоков, вынуждены довольствоваться разовыми, быстрыми, как правило, нелегальными заказами. На многих планетах наш цех попросту объявлен вне закона, и практически везде наша манера любви подвергается обструкции. Мне лично, как минимум, десять раз доводилось с чем попало в руках разруливать отвратительные конфликты, возникшие из-за того, что мои друзья и партнеры повели себя в каком-нибудь кабаке чересчур естественно. Во всей вселенной существует, может быть с десяток мест, где нам искренне рады, и лично я знаю не больше трех, где все устроено исключительно для нас. 

Одно из таких мест находится в Пустыне Дендритов на Каландане. Каландан – благословенная райская планета, традиционный курорт для всего вменяемого населения галактики. Каландан имеет единственный континент и несколько десятков крупных островов. Острова и побережья каланданской пангеи покрыты влажными широколиственными лесами, в которых укрылись многочисленные ресорты и бунгало туристских компаний, а также патриархальные усадьбы коренных обитателей. Леса континента плавно переходят в редко поросшую безлистым гигантским баньяном и мелоноидами саванну, идеальный полигон для опаснейших сафари. Дело в том, что в дуплах баньянов охотно селятся стайные шершни с кошку величиной, весьма охочие до внутренних органов теплокровных. Особенно их интересует большой и теплый человеческий мозг, который легко добыть, проколов хоботком темечко. 

Дальше за кольцом полупустынь начинается сердце материка – гигантская Пустыня Дендритов. Эта пустыня была бы самой засушливой и безжизненной климатической зоной на планете, если бы не текущие в глубине под песками могучие реки. Реки берут начало на побережье и текут по поверхности к экватору материка, уходя под землю через глубокие трещины и разломы, образовавшиеся в результате эрозии в так называемом “Поясе водопадов”, отделяющем плодородное побережье от засушливых саванн. Каланданские дендриты – это растения, приспособившиеся к жизни в месте, где вода залегает на глубине более трехсот метров. Дендрит представляет собой коническое образование высотой более двухсот метров, состоящее из субстанции, напоминающей древесину, но более плотной и пористой. Корневая система дендрита уходит вглубь пустыни и забирает воду непосредственно из подземной реки. В толще дендрита находится сосудистая структура, работающая как гигантский насос. Растительного происхождения машина черпает энергию из разницы температур под палящим солнцем пустыни и в подземном русле гигантской реки. Вода извергается из верхней точки дендрита, образуя фонтан, иногда достигающий высоты десяти метров. Выброшенная в виде фонтана в блистающее, всегда безоблачное небо, вода несется вниз по широкому естественному желобу, спирально спускающемуся по поверхности дендрита до самого песка. Испаряясь по пути, вода охлаждает гигантское растение. Дендрит – крайне сложный симбиоз видов. На берегах спирального потока, в тени загибающихся вовнутрь, к стволу, деревянных берегов растут маленькие, но удивительно красивые цветы с остроконечными твердыми лепестками, таятся хвойные деревца высотой не более метра, в мягком ароматном голубом и сиреневом мху живут полупрозрачные гекконы, способные к недолгому полету над блистающим кипучим потоком. На внутренней стороне ствола расположены более глубокие пещеры, задрапированные влажными бородами лиан. Там стоят небольшие пруды, в несколько метров шириной, в которых живут крупные безногие ящерицы темно-синего цвета с оранжевой полоской вдоль спины, и торчат из воды кожистые грубые цветы, похожие на разрезанные синие арбузы с кремовой мякотью. Лепестки цветов при употреблении в пищу вызывают галлюцинации, а при втирании в кожу – сильное половое возбуждение, сопровождаемое сексуального характера бредом. В стволе есть прохладные полости, в которых плещутся теплые озерца, населенные слепыми рыбами и маленькими птицами без перьев, но с перепонками между верхними и нижними конечностями, бледно-салатовыми, в кровавых тонких прожилках. По структуре сосудов гигантского ствола странствуют пушистые сухопутные черви, мелодично звенящие и пахнущие, как новорожденные щенки.

Все выше перечисленные – это исконные, если так можно выразиться, коренные жители дендрита. Однако не так давно, лет десять назад, дендриты облюбовали новые обитатели. Они застеклили или занавесили тюлем выходы отдельных деревянных пещер. Откачали оттуда воду, или, наоборот, построили свайные хижины прямо посреди живых миниатюрных прудов. Спрятали в глубине ствола электростанции. Превратили чаши водостока в естественные джакузи. Открыли в полостях гигантского дерева бары, кинотеатры, бордели и прочую пляжно-бивуачную цивилизацию. Эти обитатели бродят по лабиринтам дендрита преимущественно по трое, два самца и одна самка, или наоборот, и спариваются во всех удобных и неудобных местах. Хотя слово “спариваются” здесь несколько некорректно. Новые обитатели дендрита предпочитают заниматься сексом в количестве больше двух. Короче, новыми обитателями дендрита сделались немеланжевые навигаторы, ну, или просто сочувствующие сексуальным вкусам этого профессионального сообщества.

Лично я избегал прибегать к услугам секс-курортов вплоть до того момента, пока одним тихим и томительным весенним вечером, зайдя на тематическую дискотеку, не понял, что укорененная в плече живая орхидея не лучшим образом вяжется как с сединой, так и с крашеной в какой угодно цвет шевелюрой. На следующий же день я удалил орхидею, побрился налысо и вылетел на Каландан, чтобы, как это обычно называется в нашем кругу, “сформировать окончательный экипаж”.

Политически Каландан представлял собой самостоятельное государство. Власть на нем принадлежала одному из малых Ядерных Герцогов. Однако, как известно, условнее власти малого Ядерного Герцога разве что рефлекс, заставляющий кота приносить хозяину тапки. Вот именно поэтому за день до того, как я окинул взглядом свой номер на дендрите под не слишком понятным названием “Пест Осириса”, Герцог Каланданский отбыл со всеми чадами и домочадцами по приказу императора в мрачные, битком набитые отморозками ебеня, контролировать государственные поставки меланжа, оставив за себя править какой-то уже совершенно опереточный Союз Двенадцати Верных. Пока я проводил кастинг, накачивая абсентом и семутой пару игривых, юных, но явно совершенно непригодных к серьезной космогации подростков, Герцога Каланданского в вышеозначенных ебенях грохнула меланжевая братва, а на каланданской орбите повисли три имперских крейсера в искренней наивной надежде, что новорожденный Союз Верных сдаст им фамильный ядерный арсенал Каланданского Герцога без нервов и сопротивления. Союз арсенал не отдал, а вместо этого, понимая, что империя не будет бомбить переполненные нуворишами отели, отменил все космические рейсы, вежливо попросив полной политической и экономической свободы на правах банановой республики. Таким образом, все мы оказались заложниками на напичканном выпивкой, закусками, наркотиками и похотливой публикой дендрите. Я понял, что Союз уступит императору только после того, как император уступит Союзу, и наоборот, так что лучшей стратегией будет постараться расслабиться и получить максимальное удовольствие от ситуации. 

Ну так вот, я расслабился и пошел получать удовольствие в ближайшую кофейню, где и встретил легендарную Ридру Вонг. Ридра полулежала на большом кожаном пуфе, положив свои худые, со слабыми икрами, бледные, в черных волосках ноги на прозрачный кофейный столик. Ее длинные костлявые ступни были обуты в старые, кремовые, потрескавшиеся кожаные босоножки. Крошечная грудь проступала под потным топиком, на кружевных несвежих трусиках темнел влажный подтек, бедра возле лобка не были подбриты, а над правым ухом в волосах ее, вне всякого сомнения, засохла сперма. Проходя мимо, я почувствовал сильный приятный мускусный запах ее ступней и слегка нагнулся, чтобы его распробовать.
– Не хочешь снять с меня туфли? – спросила Ридра высоким, слегка дребезжащим голосом.
– Хочу, – я присел на табурет по другую сторону стола и стал расстегивать влажные ремешки ее босоножек.
– Ты Нос? – спросила Ридра.
– Заметно?
– А я Ухо. И, кроме того, капитан.
– Я тоже капитан, но тебе уступлю. Ты кого-то ждешь?
– Ага. Глаз, – Ридра ухмыльнулась, понимая, что с этого момента и на сколько угодно долго я в полном ее распоряжении. 

Какое-то время я вылизывал Ридру между пальцами правой ноги. Наконец, ей это наскучило. Она встала с пуфа, подошла ко мне сидящему и ткнулась мне в нос обтянутым мокрой материей лобком. Я провел руками по волоскам на внутренней стороне ее бедер и с наслаждением втянул могучий смешанный запах пижмы, бессмертника, острой влагалищной слизи, мочи и женской раздевалки. “Нравится?” – спросила Ридра. “Готов всю жизнь нюхать”, – ответил я. “Боюсь, что тебе это и предстоит”, – ответила Вонг и стала мочиться мне на лицо прямо через ткань трусиков. В этот момент появился Йацек. “Уже пометила! – с неприятной театральностью хохотнул он, – Это у нее быстро”. Я лизнул мокрое пятно на трусах Ридры и улыбнулся новому любовнику. Йацек присел рядом со мной и крепко сжал мой член рукой через шорты. “А ты ничего!” – сказал он мне, становясь на колени между моих ног и расстегивая мою ширинку. “Ты мне тоже понравился!” – шепнул я, чувствуя, как мой член забирает бархатный, широкий, губастый рот Йацека. 

Краем глаза я заметил у стойки своих пионеров. Они старались на меня не смотреть, у обоих, особенно у девочки, щеки были свекольно-красные.

Роман вышел стремительным. Пять дней мы не выходили из номера, напиваясь каждый вечер до блевотины с истерикой, дабы утром с похмелья продолжить сексуальный марафон. Уборщиков и обслугу мы в комнату не пускали. Наше белье стало желтым от пропитавших его любовного пота, спермы и мочи. Гениталии у всех троих болели, а лица и задницы были стерты до красноты. На четвертый день мы с Йацеком, совершенно одновременно, кончили, кажется, уже в восьмой раз за день Ридре на лицо, после чего слизали сперму друг друга. И заснули. А утром мы проснулись с Ридрой вдвоем. На столе обнаружилась записка: “Извините, дорогие! Мне было с вами очень неплохо, но я не могу всю оставшуюся жизнь только бухать и ебаться. Кроме запахов спермы и мочи, есть еще немало приятных ароматов. Вы нашли друг друга, а мне нужен кто-то еще. Я придумал, как убежать из этой тюрьмы для извращенцев, чего и вам искренне желаю. Ваш, больше не любящий, Йацек”. 

Я, конечно, расстроился, но не так, как можно было ожидать. Мы с Ридрой действительно очень подходили друг другу и не слишком подходили Йацеку. Мне нравилось в организме и в манерах Ридры именно то, что нравилось в тройственном сексе, как в явлении. Если хотите понять, что, представьте чужую сперму на губах своей любимой женщины и попытайтесь понять, чем это может вас возбудить. Йацеку же было на это наплевать. По большому счету, он просто любил подглядывать, а за теми, кто не таится, подглядывать скучно, вот он и заскучал с нами. Ридра расстроилась много сильней. Часа три она костерила меня, Йацека и все остальное мужское население вселенной, следующих три часа молчала и лягалась, когда я пытался к ней приставать, и, наконец, сказала: 
– Ты должен придумать, как нам бежать с Каландана.
– Уже придумал, – ответил я, – нужно пару лет побухать и поебаться. Император за это время обожрется семуты и сдохнет, я войду в Совет Двенадцати, а ты станешь Великой Пифией Водопадов. Тут какая-нибудь сволочь непременно поднимет восстание, и нас выкинут из этого прекрасного места в открытый космос. 
– Ты мудило и распиздяй, – ответила Ридра. – Я доверила тебе своего мужика, а ты его проебал. А он, кстати, в отличие от тебя придумал, как отсюда сколоть. 
– Ты уверена, что хочешь выбраться из такого парадиза не затем, чтобы гоняться за Йацеком по галактике? – задал я уточняющий вопрос. 
В ответ получил пяткой по заднице, случайно пролил стакан прокисшей семуты на Ридрино бальное платье и поплелся организовывать побег.

Подготовить такое событие оказалось несложно. Союз Верных случился весьма пиздливой и нецентрализованной организацией. Кроме того, Союз, как всякую мелкопоместную хунту, обуревала жестокая паранойя. Паранойя выражалась в пренебрежении ансиблем как средством межпланетной связи и в серьезном недоверии всякого Верного к остальным членам концессии. Верные, являвшиеся, собственно, местными управленцами трудившихся на планете туристических корпораций, конечно же, составляли коллективные петиции к императору, содружеству, меланжевой братве и всем шароебящимся по галактике группам сопротивления, но успевали также и переправлять всяческие презабавные депеши в цифровом, бумажном и прочем ненадежном виде через заготовленные еще во времена прошлого неудачного политического переворота подпространственные дырки. Использовали они для этого реквизированные у нас суда и собственные яхты и грузовики. То есть с закрытой весьма наглухо планеты улетали ежедневно около сорока кораблей разного водоизмещения. Единственная проблема заключалась в том, что улетали они пустыми. Людей с планеты члены Союза не выпускали. Корабли вели автопилоты разной степени сложности. Моя личная аккуратная и оборудованная всем, чем полагается, яхта, была, разумеется, реквизирована и возила депеши дальнему родственнику почившего Герцога прямиком на Аракис, благо контрабандный меланж на ней было где спрятать. Я рассчитывал на особенный кораблик нашего местного пахана. Благо, никакого специального космопорта у него не было. Управлял он своей пустынно-водонапорной империей прямо из нашего дендрита, а корабль его стоял метрах в ста под землей, в вырубленном в утолщении корневища ангаре, одна стена которого являлась устьем подпространственного тоннеля. Мы недорогие клиенты, и принимали нас без помпы, подвозя прямо в корень древнего дерева. 

Тело дендрита от вершины до корней пронизано сетью ныне сухих сосудов, ставших по ходу развития дерева естественной вентиляционной сетью. По мере роста дендрита, высыхая, сосуды расширяются. В самых широких из них можно стоять в полный рост. Теоретически по выше упомянутой системе можно попасть в любую часть дерева, в частности, в террасные наплывы его основания, в одном из которых был вырезан подземный ангар и открыто невидимое из космоса подпространственное окно, через которое мы и попали в свое время на дендрит. Практически же обычный человек, оказавшийся в этом немыслимом деревянном лабиринте, лишенном даже намека на систематичность, блуждал бы по нему в тщетных попытках выбраться вплоть до голодной смерти. Однако это обычный человек, а мы были двумя профессиональными (один из нас даже легендарным) навигаторами. Лабиринт дендрита выглядел достаточно наивно рядом с привычным для нас бесконечным многомерным клубком паутины подпространственных переходов. Правда, у нас не было Глаза, но в лабиринте все равно смотреть особо не на что. Изнутри ангар не охранялся. Член Союза разумно рассудил, что, сколько охраннику не плати, он все равно будет не слишком дорог, а бионепроницаемая мембрана не осознает личных потребностей. Сосудистая же система дендрита вызывала у директората ту смесь брезгливости, ужаса и отвращения, которую испытывает накокаиненная принцесса к случайно отложенной ею на колени любимому кучке. Собственно, они и вели себя как вышеозначенная принцесса. То есть, старались не замечать огорчительного. 

Яхта, на которой нас доставили на дендрит и на которой мы теперь собирались его покинуть, была уникальным и весьма недешевым суденышком. Построили ее для свадебного путешествия герцога Каладанского, и задумывалась она, как идеальное подпространственное гнездышко для двух влюбленных и сорока человек нужнейшей прислуги. Герцог Каладанский отличался некоторой брезгливостью к межзвездным путешествиям и домашней бухгалтерии, отчего вскоре после свадьбы кораблик оказался в руках того, кому от него и в самом деле была польза. Комнаты прислуги были переоборудованы в каюты первого класса, а из герцогской опочивальни сделали кабак, дорогой, как трансплантация семенников. Яхта имела две особенности. Одна из них делала наш гипотетический побег невозможным, вторая нейтрализовала воздействие первой. Первой был уникальный мозг-гхола тлейлаксианского производства, отождествлявший себя с кораблем и выполнявший одновременно функции навигатора, завхоза, кастеляна, стюарда, садовника и ответственного за все. За счет своего биологического происхождения мозг не попадал под киберзапрет и, по слухам, имел официальное имперское гражданство. Однако, являясь полноправной и высокоразвитой личностью, бедняга поддавался программированию с типового терминала кибернетических времен. С этого терминала его сначала перепрограммировали в метрдотеля, а с момента прихода к власти Союза – в шпиона и надзирателя. В задачу мозга теперь входило отслеживание потенциально прокравшихся на борт зайцев, и, судя по размеру цистерны, в которой мозг помещался, у нелегалов не оставалось никаких шансов. 

Второй достопримечательностью яхты была гигантская для корабля такого масштаба оранжерея с плавательным бассейном в центре, многочисленной фауной и замкнутым экологическим циклом. Большинство из растений выделяли мощные афродизиаки, которые некогда должны были побуждать вельможную чету к производству наследника. В центральное озерцо впадали расходящиеся лучами ручьи-тропинки. Треугольные участки между тропинками поросли деревьями и кустами, под которыми прижилась травка, мягче которой невозможно придумать, однако покрытая волосками, также незаметно пускающими в голую, присевшую на них задницу афродизиак. Короче, каждый куст здесь просто требовал и умолял, чтобы под ним перепихнулись. На время бесчеловечного функционирования корабля оранжерея была настроена на экологически обусловленный климатический оптимум. Оказалось, что климат в ней напоминает по всем параметрам микроклимат, образующийся в пизде молодой пышнотелой лесбиянки, тихонько замершей в углу парилки женской бани. В общем, волею экологических божеств температура в оранжерее составляла 36,6? С. Именно из-за этого, ну, еще, конечно, из-за адской, ботанического происхождения влажной взвеси в воздухе, мы с Ридрой и сидели сейчас друг напротив друга под кустами, стараясь не двигаться и сходя с ума от жестокой, первобытной, заставляющей деревенеть мышцы похоти.


Часть 2

Проходили часы. Мы осоловело пялились друг на друга, взаимно истекая тошнотворно-сладкой похотливой слюной. Cо слепым тусклым треском сыплющегося бисера текла по дорожкам сада вода. Покрякивали, перетаптываясь в верхушках деревьев, мокрые пернатые. В глухой ватной толще водяной взвеси плоско стучали по листовым пластинам капли. Из-за сизого, дымящегося куста метрах в пяти правее вышел павлин. Это был очень большой, очень мокрый павлин с обвисшими перьями. Он брезгливо выдергивал ноги из теплой сырой травы, какое то время думал, держа на весу длинную когтистую лапу. Потом павлин резко встряхивал головой, словно выражал этим усталое презрение к окружающей ситуации, и, наконец, наступал, не глядя, туда, куда наступать ему, по всей видимости, крайне не хотелось. Медлительная, потешно осторожная птица на какое-то время отвлекла меня от мучительной похоти, и я был за это ей весьма благодарен. Я следил за тем, как павлин добрался до текучей дорожки, как он опустил желтую узловатую ногу в ручей, отдернул и вновь опустил, как сполз в воду его обвисший неопрятный хвост, и тут я услышал шаги птицы. Павлин ступал по ручью c тем же звуком и в том же ритме, как обычно это делает невысокая босая молодая женщина. От понимания этого мне вдруг стало щекотно в животе и безумно интересно. Помнится, я даже вытянул шею, прислушиваясь. Павлин сделал еще несколько “женских” шагов, и остановился посреди тропинки, а невидимая женщина пошла дальше. 

У меня возникло такое чувство, словно окружающее резко поехало влево и вбок, унося с собой жару, влажность, духоту и похоть. Вдруг все вокруг стало прозрачным, отчетливым и прохладным, и я поежился. По всему телу моему побежали свежие электрические муравьи, а в груди тихим прохладным гобоем запела сладенькая тоска. Невидимая женщина прошла между мной и Ридрой. Я поглядел на Ридру и понял, что она видит и слышит то же самое, что и я. Я спросил ее лицом. Ридра показала одними глазами на текучую тропинку, и я еще раз убедился, что по теплому ручью никто не прогуливается, и даже следов от ступающей по воде невидимки не видно в полной воды тропинке. Тем временем невидимка свернула на кольцевую тропку, и теперь ее шаги были едва слышны. Потом они стихли вовсе. Я снова смотрел на делавшую мне большие глаза Ридру. Лицо ее говорило одновременно кучу самых разных вещей. Сейчас по ее лицу было понятно, что она слышала, как между мной и ней по залитой дорожке прошла женщина, что лично ее, Ридру, более всего расстраивает отсутствие на воде следов невидимых ног (кстати, меня, скорее, огорчило бы этих следов наличие), что все это полное дерьмо, однако лучше покамест и дальше, согласно первоначальному плану, сидеть неподвижно, списав странное событие на психотропное воздействие растворенной в воздухе дряни, что, в конце концов, невидимая дамочка могла прогуливаться и где-нибудь за кустами, а ее шаги отдаваться тут, в силу каких-нибудь особенных, сдобренных необычной влажностью акустических свойств оранжереи, что в этом случае в присутствии на корабле посторонней бабенки нет ничего инфернального, мы же, к примеру, тут есть, однако и ничего хорошего в наличии оной нет тоже, так как, если она и дальше будет лазить по оранжерее, то непременно нас выкупит, а как только нас выкупит она, тут же выкупит нас и бортовой компьютер, а, выкупив, сразу съест, или заставит толкать корабль вместо двигателя, или отправит по телеграфу в пожизненное заключение, да мало ли что может сделать с двумя голыми зайцами перепрограммированный в шпиона электронный стюард, обуреваемый комплексами исключительности и “грязного происхождения”. Надо будет как-нибудь проанализировать на досуге, какими именно частями своей плоской и по-азиатски статичной физиономии Ридра умудряется, не произнося ни звука, передавать собеседнику такое количество информации. Секунд тридцать я вникал в мимические сообщения от Ридры Вонг, стараясь выражать своим лицом исключительно полное согласие с ее весьма авторитетным мнением, и тут отчетливо и буднично за кустами грохотнула входная дверь оранжереи. Дверной грохоток cмял витальной своей безапелляционностью успевший отстояться вокруг нас бредовый мокрый и глюкоподобный мирок, и нам обоим стало совершенно ясно: на корабле есть кто-то еще.

Прошло еще около двадцати минут. Мы с Ридрой мимически обсудили ситуацию и, скорее всего, пришли к выводу, что надо сидеть под диваном и не палиться, пока не войдет кондуктор и не выведет нас обоих за ухо из салона. Похоть теперь мучила значительно меньше, но сохранять неподвижность стало трудней. Место похоти занимало томительное, тоскливое и в то же время по-зверушечьи любопытное и напуганное ожидание. Так вот, не прошло и двадцати минут, как до нас донеслись отдаленные, едва слышные голоса. Люди говорили за стенами оранжереи. Их было двое. Сначала женщина, по всей видимости, та, что невидимо прошла между нами, визгливо крикнула что-то вроде: “Отпусти мишку!”, – потом раздался резкий отдаленный звяк, словно упала алюминиевая кастрюля, и мужчина пробормотал что-то шмелиным баском. Слов было не разобрать, но, судя по интонации, он пытался приласкать свою капризную спутницу. Еще через десять минут голоса раздались с другой стороны. С той, где стекла оранжереи были ближе всего от нас. В этот раз мы услышали отчетливую любовную возню. Мужчина прижимал спутницу к характерно поскрипывающему стеклу оранжереи. Она, смеясь, шептала что-то неразборчивое, мужчина пыхтел, а потом раздался мягкий и низкий звяк. Видимо, он задел по стеклу коленом. “Так скучно!” – наконец отчетливо сказала женщина, и, судя по резкому звяку пуговиц о стекло и топоту босых ног, вырвалась из объятий и побежала. Последними в этой сессии донесшимися до нас словами женщины были: “Немедленно выпить!” – после чего таинственные любовники никак не проявляли себя около часа. 

Я сидел, наблюдал за тем, как шевелится большой палец у Ридры на ступне, когда входная дверь в оранжерее грохотнула вновь. В этот раз пришельцы проявили себя с отчетливостью чрезмерной. Грохот двери. Несколько семенящих женских и пара стеснительных осторожных мужских шагов. “Пойдем... посмотри какая здесь... (хихиканье)... пизда”, – девушка тащила мужчину по дорожке в нашу сторону, голос у нее был высокий, с каким-то истерично-кокетливым, характерным для успешных молодящихся торгашек оттенком. Мне сразу представилась невысокая девица с крупными ягодицами, широкими рябыми плечами и конопатой грудью, плоским животом в пигментных пятнах и полукруглым напряженным пупком, широкими скулами, выпуклыми родинками и плоским, конопатым, с маленьким носом лицом. Пахнет от таких обычно бессмертником, молодой кобылой и вяленым окунем. “Садик… Очень милый…”, – ответил мужчина. Говорил он аккуратно, словно на публичном выступлении, акцентируя шипящие и вставляя в паузах эффектные вздохи, причмокивания и прочие шумовые вкусности. Голос у него был ровным и каким-то “белым”. “А где пизда?” – судя по шуму, мужчина картинно раздвинул ветви, видимо, желая найти в кустах упомянутую дамой вагину. “Везде!!! – крикнула женщина на весь дендрарий и одновременно тряхнула свисающие ветви, вызвав теплый плоский локальный дождь. – Мокро и жарко… (хихиканье) и пахнет так же… Пойдем”. Женщина потащила мужчину через заросли в нашу сторону. Мы замерли. Судя по звуку, парочка остановилась в двух метрах за моей спиной; женщина, скорее всего, нагнулась, опершись о крупный корень (это я понял по характерному кряхтению) и дернув задом так, что с ветвей вновь посыпались капли, сказала с нарочитой растяжкой чуть в нос: “Ну, давай! Теперь еби!”. Мужчина, должно быть, опустился на колени и в три рывка стянул с женщины трусы и юбку (о наличии юбки я догадался по характерному треску молнии). Какое-то время он сопел, видимо, уткнувшись носом между ее ягодиц, потом встал, задевая ветви, ввел в вагину головку члена, вытащил (я услышал характерный всхлип), потом резко ввел член на всю длину, женщина закряхтела и, по всей видимости, быстро, по-сучьи задвигала задницей вверх-вниз. Мужчина начал размашисто и быстро ебать подругу. Были слышны плоские мокрые удары его бедер о ягодицы. 

Я сидел под мокрым душным кустом, а в полутора метрах за моей спиной интеллигентный красивый мужик ебал рябую вульгарную девицу. Я зажмурился, потянул носом и услышал смешанный запах их пота и ее вагины. “У нее молочница, – подумал я. – И голову она дня три не мыла, да и не подмывалась тоже”. Именно в этот момент ко мне закралось смутное подозрение. Но оно быстро улетучилось, не вербализовавшись. Я посмотрел на Ридру. Ридра закинула голову и закрыла глаза. Она раздувала ноздри, ловя запах совокупляющейся парочки, прислушивалась к их пыхтению и фальшивым подвываниям вульгарной и непромытой барышни и совершенно беззвучно, одним указательным пальцем правой руки, практически не шевеля кистью, мастурбировала. “Ладно, – подумал я. – Не буду занудой”. Я осторожно потянулся к головке своего члена. Стоило мне к ней прикоснуться, как я кончил. Длинный мутный плевок спермы перелетел через дорожку, ручеек и шлепнулся на крупный кожистый лист над плечом Ридры. Ридра, зажмурившись, мастурбировала, не замечая, как на плечо ее, на ключицу, на сосок стекает с большого мокрого листа моя сперма. Пока мы таким образом забавлялись, ввергнувшие нас в искушение звуки стихли. Каким образом парочка завершила свои утехи и куда делась потом, я не ведал. Пропустил подробности, увлекшись своими переживаниями. Когда Ридра кончила, и мы снова поглядели друг на друга, между нами вдруг повисла какая-то юная, стыдная, счастливая свежесть. Подобным образом я чувствовал себя в тринадцать лет, лежа в высокой приречной траве с детским приятелем после первой взаимной мастурбации. Было счастливо, тепло, стыдно вспоминать о содеянном, и в то же время впереди открывались какие-то щекочущие дали и туманящие разум перспективы, и дыхание перехватывало, и птицы начинали петь, словно во сне, от мысли: “А что, если ртом…”. В общем, лежать в траве возле речки с первым почти что любовником было странно, свежо и интересно. Вот и сидеть с Ридрой под кустом в оранжерее чужого корабля, только что подрочив на секс какой-то загадочной, невесть откуда взявшейся пары, мне вдруг стало странно и любопытно. И я был уверен, что Ридре странно и любопытно тоже.

В этот раз пара пропала часа на полтора. Мне удалось уснуть сидя, и проснулся я оттого, что потерял равновесие и стал заваливаться на спину. Упасть я не упал, но чуть было не нашумел. Я проснулся, поводил глазами и, вопреки конспирации, вытер вспотевшее лицо. Кстати, с появлением незнакомцев мы вдруг отчего-то расслабились, стали больше двигаться, и вообще позабыли о технике безопасности, хотя, конечно, будь мы настоящими скаутами, мы бы, наоборот, затаились. Так вот, был я в состоянии полусонном, ощущал внутри себя бархатный уют, возникающий, как правило, по утрам на малолюдных вокзалах, когда еще роса и все вокруг чужое, и ты потягиваешься и находишь глазами в большом пустом туманном помещении рюкзак, бутылку, соратника по пьянству и блядству и, наконец, захолустный, как правило, южный рассветный неисследованный город за огромным пыльным стеклом. И вот всегда такое сопящее уютное счастье в этот самый момент прорезает первый прямой острый луч вылезшего из-за горы солнца, и вместе с этим лучом открывают стеклянную дверь и входят какие-то молодожены, всегда аккуратные, болезненно цивильные, в неуместных в такую рань черных очках и со странными в этом захолустье фирменными туристическими сумками на колесиках. И сразу начинаешь суетиться, оправлять на себе немногочисленное шмотье, будить попутчика, короче, ты вдруг cам начинаешь нервозно топтать и разрушать сладкий бивуачный уют, которым за секунду до того так сладко и томительно дорожил.

В общем, я только-только разлепил мокрые веки и еще не до самого конца врубился, в какой оригинальной ситуации переживаю пробуждение, когда снова с грохотком отворилась дверь оранжереи, впустив наших забавных попутчиков. Девушка сделала несколько шагов по дорожке, загребая босыми ногами воду. Мужчина остался в дверях, отчего по оранжерее прошел сквознячок, осыпав меня и Ридру брызгами и обдав cмешанным запахом хорошего вина и невыдержанной семуты. “Гламурные бляди, – подумал я. – В семуте не петрят”. “А я говорю, боишься!”, – визгливо и пьяновато крикнула девушка. “Послушай, успокойся, пожалуйста”, – журчал в дверях ее спутник. “А я спокойна! – по тону девицы было заметно, что она уже давно и настойчиво треплет нервы своему хахалю, вызывая его на пьяный скандал, – Я спокойна, это ты боишься”. Девица захихикала, пошатнулась и ухватилась за низкую ветку, окатив себя теплым дождем. Мужчина все же прошел в оранжерею и дал двери захлопнуться. По всей видимости, он решил от греха поддерживать товарку, чтоб та не завалилась в лужу. “Ты боишься, а я нет”, – продолжала настаивать на своем пьяная барышня. “Ну, скажи, чего я могу бояться?” – увещевал ее мужчина. “Ты боишься тех, кто здесь спрятался”, – завизжала она и подпрыгнула, скорее всего с намереньем обрызгать любовника. “Ну, что ты глупости говоришь. Нет тут никого”, – отвечал мужчина слегка сдавленным голосом. Заметно было, что ему не слишком легко дается удерживать девицу в вертикальном положении. “Это ты глупый! Глупый трус! – отвечала девица, – Я тебе говорю, здесь кто-то есть!”. “Кто здесь может быть, откуда?” – мужчина тяжело топтался, очевидно, высматривая скамейку или еще какую подпорку для веселой девы. “Я не знаю, откуда они, – тянула девица с пьяным прононсом, – И кто они… я не знаю… Но их двое… Мужик и баба… И они голые! И они слышали, как мы… – девица захихикала, – …oни слышали, как мы тут трахались. И дрочили, небось, втихомолку, – снова пьяное хихиканье, – Эй, вы! Вы на нас дрочили?!” – заорала дева на весь сад. “Ну, успокойся, чего ты кричишь”, – cудя по голосу парня, вся эта котовасия уже крепко его достала. “А чего ты стесняешься? – протяжно возразила женщина, – Вот скажи мне, если здесь никого нет, то чего ты стесняешься? Просто ты сам все знаешь, – перешла она на патетический шепот, – Ты знаешь, что они тут есть. Слушай, а давай их позовем. Выпьем вместе и все потрахаемся потом… вместе… по-честному”. “Слушай! – раздраженно, но без истерики возразил мужик, – Я устал и пошел спать, а ты тут можешь орать или трахаться с кем тебе заблагорассудится”. “Ах, так! – девахе окончательно попал под юбку репей, и она ломанулась, сотрясая чащу и вопя, – Эй, вы! Вылезайте! Мы хотим с вами потрахаться! У нас есть бухло! У нас очень хорошее бухло! Мы красивые! Вылезайте сейчас же! Я вас все равно найду! Найду и выебу!” 

Тут меня кто-то потрогал за плечо. Я обернулся. Рядом в полный рост стояла Ридра. “Пойдем, – сказала она мне, – Нас ебаться зовут”. “Ну, пойдем, – ответил я с мрачной ухмылкой, – А то ведь все равно найдет. И выебет…”

Мы сидели с Ридрой вдвоем в купальных халатах на широком мягком кожаном диване и угощались каким-то белым вином. Судя по аромату, бокальчик, который я держал в руках, стоил столько же, сколько конфискованный у меня звездолет. Перед нами на самодвижущейся тележке стоял круглый радужный аквариум объемного монитора, в котором плавала большая и зубастая улыбка, по виду которой я заключил, что в отрочестве искусственному мозгу этого корабля папа читал на сон грядущий “Алису в Стране Чудес”. “Собственно, странно было бы, если б я не заметил сотню с лишним килограммов неучтенного веса, – сказала улыбка и осклабилась еще пуще, – Плюс расход кислорода, плюс секреция, я ж всю оранжерею до молекулы просчитываю… Кстати, как вам садик?”. “Сад великолепный, – ответила Ридра, – А эти двое?... Почему тебе… вам…”. “Давайте уж на ты… И выпили… И голыми я вас уже видел, – перебил корабельный мозг, – А эти двое… Ну, как-то же вас надо было выманить из сада, не слишком перепугав. И потом… Знаете, мне вообще-то тут одному не слишком забавно. Будучи стюардом, я много смотрел на людей и моделировал характеры. Это необходимо, чтобы угождать и не быть навязчивым. Для меня это, видимо, форма творчества, что ли… И потом… это сложно вам объяснить… Извините, но вы все же люди… мне было беспокойно. Это достаточно неприятно – чувствовать вес людей, полностью анализировать их метаболизм и не слышать голосов, не чувствовать движений… В общем, я создал недостающее на основе анализа вашего веса, химического состава газов, жидкостей и прочих параметров”. “Ну, спасибо тебе, родной”, – обиженно хмыкнула Ридра. “Извините великодушно, госпожа Вонг, – улыбка в стеклянном шаре приняла вид смущенный и извиняющийся. – Теперь я вижу, что сильно ошибся в отношении вас. Я сгенерировал не просто скверный портрет… Это даже не шарж… Это черт его знает что такое… Вы очень глубокая, интеллигентная женщина… Но многое ли можно понять по выделениям?”. Вдруг, откуда-то справа раздался голос той самой, по нынешним сведениям виртуальной разбитной пьяной девы: “Слушай, Лето, что за херь, они тут есть, говорят чего-то, почему я их не вижу? Блядь, я вообще больше ничего не вижу… Это все твоя блядская семута. Я ослепла! Щас получишь, сука!” “Cпокойней, дорогая! Я просто свет выключил, – ответила чеширская улыбка и, обращаясь уже к нам, добавила. – Я, к сожалению, не цифровая машина, они запрещены, а биологическая память гибнет постепенно. Эти клетки перестанут существовать где-то через час”. “То есть эти люди сейчас умирают?”, – Ридра была сильно обижена и не собиралась cдавать позиций. “Нуууу… – ответил мозг, и улыбка на столе стала похожа по форме на губы Будды Амидо. – Они не совсем люди. У них нет представления о смерти, поэтому их угасание происходит, если так можно выразиться, естественным путем, как у колонии бактерий, например. Кроме того, как мне представляется… То есть, насколько я изучил человеческие потребности… ценности… не знаю, как это точно назвать… В общем, жизнь их была, пусть и не продолжительной, но цельной, яркой и наполненной”. “Так, – сказал я совершенно автоматически и тут же расценил это свое “так” как какое-то очень необычное, почти инфернальное хамство, однако сейчас же устыдился своего мракобесия и постарался спросить прямо и в лоб, без, что называется, обиняков. – А нас, вот меня и Ридру, куда ты собираешься… ну, как бы это помягче… определить?”. “А, собственно, куда вам надо?”, – спросил мозг. “Нам, собственно, много куда, – ответил я. – Но у тебя же работа, задание”. Мозг выдержал несерьезную паузу: “Да какое там задание… И вы не представляете, как мне осточертела вся эта курортная братва! И, кроме того, за двести лет разрешения сложнейших симпатических конфликтов, я полагаю, что все же заработал право на личную симпатию. Знаете, мне вас хочется… ну, не знаю… как-то утешить, что ли”. “Блин, – ответил я, – не знаю, как тебя по батюшке…”. “Лето”, – ответил мозг. “Так вот, Лето, – то ли винчишко оказалось хорошим на удивление, то ли меня несло, как летчика второй, земной, мировой после первого стакана татарского кумыса, – а в чем нас нужно утешать? Вроде как мы космически счастливая пара”. “Вы недавно потеряли третьего”, – ответил Лето. “Иди-ка пописай, любимый, – встряла Ридра с мерзейшей интонацией. – А мы тут чуть-чуть по-девчачьи потрепемся”. Мне и в самом деле уже болезненно хотелось ссать, и я пошел в ближайший сортир, имевший такие же размеры, как кают-компания на моем, навсегда, теперь уж точно, ушедшем в прошлое корабле. И, знаете, я не удержался. Понятия не имею почему. Возможно, я так воспитан. Мне с детства объясняли, что ни в коем случае нельзя до конца доверять машине, как бы человечна она не была; я встал на унитаз и тонким маркером написал в самом незаметном уголке керамического потолка: “Здесь был космолетчик Горбовский”.

Конец.
GREENWAR 
Младший комиссар особого взвода скальных нырков Рыжий Сойка замер под соснами, втянув горячий, отдающий нагретым гранитом и чистой молодой вагиной, морской воздух. В груди сладко и чуть надрывно колотилась чашка турецкого кофе, корявые пинии издавали низкий, животный, слегка в детскую мочу запах, а под ногами, на сером цементе вьющейся, потрескавшейся дорожки хрустели мелкие шишки. Сойка повернул голову. Теперь справа, между стволами, висела слепящая искристая махина моря, а прямо перед глазами, на суровых мшистых малиновых кирпичах «Стены Памяти», в хаосе горячих бликов и свежих, дышащих пятен тени проступил агитационный плакат.
На плакате, на фоне огромных пылающих развалин ирреальных, никогда не виданных Сойкой довоенных городов, юная девушка, очень похожая на его молодую, ныне беременную жену, протягивала мускулистому бойцу в боевых доспехах «Бобров-истребителей» годовалого, улыбающегося и сучащего пухлыми лапками ребятенка. Выражение лица, да и всей аппетитной фигурки, девушка имела жалкое, душераздирающее, молящее о пощаде. Мускулистый же «Бобёр» никого щадить был совершенно не намерен. Он, жестко, хоть и не зло, ухмыляясь, давил на спусковой крючок тактического ранцевого огнемёта, держа ствол оного на уровне чресел, под характерным углом, да так, что рвущаяся, косматая струя пламени окатывала разом и умоляющую мамашу, и младенца, и ещё очень большую часть пространства агитационной площади. Под всей этой производящей сильное и сложное впечатление картинкой располагался выполненный рубленым строгим шрифтом лозунг: «СМОЙ ГРЯЗЬ С ЛИЦА МАТЕРИ!».
Сойка посмотрел на плакат, зажмурив один глаз, и, склонив голову набок, достал из кармана фломастер, огляделся и размашисто пририсовал к огнемёту грубую морщинистую и волосатую мошонку. Затем он склонил голову на другой бок и прищурил второй глаз, соответственно. Придя к выводу, что в таком виде плакат смотрится цельней и как-то актуальней, он продолжил спускаться по сосновой, сильно заросшей аллее к морю, слегка ссутулившись и почёсывая загорелый в плиточку живот.
Раздвинув руками колючие ветви, Сойка вышел на узкую гранитную площадку. Толща воды отсюда, с десятиметровой высоты, просматривалась до самого дна, по которому поперёк волосатых, шевелящихся островов рыжевато-бурых водорослей шли салатовые, похожие на затонувшую грудную клетку Левиафана, продолговатые камни. Повесив рваные шорты и бандану на ветку, Сойка разбежался и, сильно оттолкнувшись, бросился вниз головой со скалы. Упал за спину горизонт, мелькнул перед глазами сизый в лимонных бликах рельеф стены, стянуло в сладкий обречённый узел низ живота, и вот он, громкий, бурливый свежий удар водяной толщи. Сойка вынырнул, отфыркался, лёг на спину и вновь попытался отождествить себя с бравым «Бобром» на плакате, а свою супругу с ублаготворяемой посредством тактического огнемёта молодой мамой. Выходило не очень, даже с поправкой на подрисованную мошонку. Точней, выходила совершеннейшая глупость. Если его, подготовленного комиссара, агитационный плакат, несомненно, одобренный советом Сов, вместо того, чтобы укрепить в убеждениях, напротив, ввергал в глубочайшие сомнения не только в правоте, но и во вменяемости самой Зелёной Идеи, то каким же образом подобная агитация должна действовать на рядового нырка?
Сойка лежал на спине в спокойной холодной морской воде и чувствовал, что, пока его тело остывает и наполняется тысячью ледяных иголочек, разбегающихся от пальцев ног и рук и медленно проникающих в глубину туловища, в мозгу, так же медленно и неуклонно, разливается ледяное и тошное пятно Сомнения. Сомнение пахнет ацетоном и страхом — это Сойка помнил с отрочества, с того момента, когда впервые заглянул в забытую отцом на столе шикарно иллюстрированную книгу о Войне За Уничтожение. О той, самой страшной и самой последней в истории людей, большой войне, которую на теперешних промывках всё чаще называют Войной За Выживание. Увиденным тогда в книге картинкам он обязан множеством бессонных ночей. Именно по поводу тех картинок он задал свой первый вопрос на своей первой промывке. Вопрос звучал так: «Почему кто-то сгорел, а кого-то отравили?». «Что ты говоришь, птенчик?» — опешил Наставник. «Почему одних людей сожгли, а других отравили? Тем, кого сожгли, было больней. Неужели нельзя было всех убить одинаково?» — разжевал восьмилетний Сойка свой наболевший вопрос. Наставник, добродушный высокий, худой, сутулый, лысоватый и очень мускулистый человек, хмыкнул мелким и квадратным, синим от щетины лицом и сказал: «Вот что, птенчик, я на эту твою загадку отгадки не знаю, отведу лучше я тебя к Грачу, пусть он тебя промывает». Как выяснилось впоследствии, все птенцы, попавшие на промывку к самому Грачу, становились Сойками, то есть комиссарами и духовными руководителями отрядов нырков.
«Схожу лучше я с этим к Грачу», — решил Сойка и поплыл к ближайшей скале. Сойка привык бороться с Сомнением так же, как с болью или нерешительностью. Он не спешил искать ответы на растекавшиеся ядовитой лужей в мозгу вопросы, он даже не конкретизировал их для себя, он просто усилием воли словно бы стал собирать гадкую лужу в компактный омерзительный шарик, локализуя Сомнение, лишая его ложноножек, делая безопасным. Он знал, что если удерживать ядовитый шарик вопросов достаточно долго, то ответы придут сами собой. Связанные ответами вопросы потеряют свою ядовитую природу, шарик станет уменьшаться, пока совсем не исчезнет. Сойка был уверен, что справится с Сомнением и сам, просто он любил Грача, радовался очередному поводу пообщаться с этим удивительным, очень умным и очень странным человеком. Так, удерживая в волевом поле гадкий шарик, в самой середине своей головы, стал он быстро карабкаться по отвесной стене наверх, туда, где оставил свои шорты и бандану.
Дом Грача напоминал живописную послевоенную руину. Двумя стенами ему служили мощные симметричные базальтовые скалы, две другие были сложены из корявого, добытого на настоящих послевоенных руинах кирпича. Окна в доме Грача были крохотные и не имели стёкол, только ржавые железные, в остатках облезающей зелёной краски ставни, закрывавшиеся исключительно на время бури. Даже зимой Грач спал с открытыми ставнями. Покрыто строение было широкими мятыми и ржавыми стальными листами. Во внешней, обращённой к морю, стене дома имелась узкая дверь, выходящая на широкий, висящий над обрывом балкон, грубо сваренный из старого арматурного прута. На балконе этом, на полу из серых подгнивших досок, стояли такое же серое от ветра и дождей плетёное кресло-качалка и некогда полированный круглый журнальный столик. На столике находилась вечная бутылка крепкого напитка, как правило, коньяку, полная окурков ржавая консервная банка, и лежало несколько видавших страшно себе представить какие виды довоенных книг, обычно без обложек. В кресле сидел сам Грач. Плотный, горбоносый, дочерна загорелый мужчина в шортах цвета хаки, с чёрной широкой повязкой на лбу, с пивным животиком и с нарочито грубо, хотя и не без некоторых затей, постриженными бородой и усами. Руки, ноги и грудь Грача покрыты были густейшими чёрными волосами, выгодно контрастировавшими с совершенно седой растительностью на лице. Грач был единственным мужчиной в посёлке нырков, имевшим животик, усы и бороду. Остальные нырки обладали практически идеальными телами, брили лицо и жили в уютных и живописных светлых домишках из соснового бруса, с огромными окнами, светлыми верандами и аккуратными крылечками.
На балконе, в самой середине дощатого настила, имелось квадратное отверстие, через которое вниз, вертикально, спускалась чудовищно ржавая и шаткая пятиметровая железная лесенка. Эта лесенка была единственным научно доказанным входом в дом Грача.
Вынырнув из затхлой сырой расщелины между камней, Сойка стал карабкаться по лесенке вверх. Ощущения от этого карабканья были самые гнусные. Это был страх. Сойка, выросший в скалах, с детства привык не бояться любой высоты. Страх проистекал из-за абсурдной необходимости довериться, пускай и на несколько секунд, этой ужасной и ни с какой разумной точки зрения не обязательной лесенке, вконец прогнившему и как-то затаённо, подло ненадёжному произведению человеческих рук. Стыдясь своего страха, Сойка поднимался нарочито медленно, и вот, добравшись ровно до середины, он, как всегда, услышал басовитый и одновременно трескучий голос Грача: «Рыжий, не иначе!». Это был коронный трюк старшего наставника. Грач не мог видеть Сойку, забирающегося к нему, и всё же он всякий раз угадывал, кто из семи Соек пришел в этот раз к нему на промывку. Подростками Сойки подражали повадкам друг друга, подходя к домику наставника, стремясь ввести того в заблуждение, менялись одеждой и даже перекрашивали волосы. Всё было напрасно. Грач всегда опознавал питомца.
Сойка вылез из отверстия в полу, выпрямился, лихо извлёк из-за пояса сложенный вчетверо плакат с подрисованной мошонкой, развернул его и постелил на журнальный столик, придавив стопкой Грачёвой макулатуры, чтобы не унесло ветром. Секунду подумал и придавил ещё и бутылкой. 
— Хочешь коньяку? — спросил Грач, видя, что взгляд Сойки задержался на бутылке дольше, чем надо. — Сходи, принеси себе стакан. 
— Вам налить? — спросил Рыжий, вернувшись с мутным стаканом из невыносимой, пропахшей заветревшей снедью и несвежей одеждой кухни Грача. 
— Нет, — ответил Грач. — Я буду смотреть, как ты в одну морду моё бухло кушаешь, — поднял бутылку и плеснул по половине стакана себе и Сойке. 
Сойка присел на перила балкона и залпом выпил спиртное. В посёлке никто не пил, а Рыжий, грешным делом, любил потное весёлое отравление, вызываемое водкой и коньяком. От вин он обычно отказывался. 
— Знаешь, что это? — спросил Грач, указав бычком папиросы на плакат, расстеленный на столе. 
— Догадываюсь. 
— Это самый настоящий агитационный плакат времён Войны За Уничтожение. — Грач отхлебнул чуть-чуть и поставил стакан на стол. 
— А зачем? — Сойка покосился на бутылку, Грач ухмыльнулся в бороду, кивнул, и Рыжий налил себе ещё полстакана. — Зачем Совету Сов потребовалось в мирное время агитировать нырков посредством плаката военных времён? 
— Ну, например, затем, чтобы нырки слегка отвлеклись от ловли бычков и брачных фортеплясов и немного подумали. 
— Что же должны, по замыслу Совета Сов, подумать нырки по этому поводу? Вот я, к примеру, Сойка, подумал, что Совет Сов хочет, чтобы я повторил подвиг изображенного на плакате героя. 
— И чего ж ты тогда не повторил этот подвиг? 
— Да как-то не очень хочется. 
— А ты думаешь, что кому-то из нырков захочется? 
— Думаю, вряд ли. 
— Тогда чем тебе не ко двору такая агитация? 
— Ну хотя бы тем, что лично у меня эта агитация вызвала Сомнение. 
— Это хорошо. 
— Что хорошо, Сомнение? 
— Ты встретил кого-нибудь из Соек на пути сюда? 
— Нет, никого. 
— А сколько провисел плакат до того момента, как ты его испакостил и сорвал? 
— Ну, до того, как испакостил, часа четыре, и ещё с часок он провисел в испакощенном виде. 
— И никто из Соек, кроме тебя, не поплёлся промываться? 
— Никто… — Рыжий, сильно не желая того, потупился. Он примерно сообразил, куда клонит Грач. 
— Вот я и говорю, хорошо, что настоящий боевой агитационный плакат не вызвал ни у кого из Соек Сомнения. Кроме тебя, конечно. 
— И что теперь? 
— А теперь, мой друг, нас с тобой, как обычно ждёт стандартная процедура промывки. 
— Стандартная? — выпалил Сойка и осёкся. Он и сам не знал, почему это произнёс. Просто вдруг на секунду ему показалось, что сегодняшний его разговор с Грачом как-то особенно важен. 
— Понимаешь, какие дела, процедура промывки — она всего одна. Другой как бы не сделали. Причин не было, да и времени. 
— Ну, тогда пошли промываться. — Сойка залпом выпил оставшийся коньяк и улыбнулся, и отчего-то подмигнул Грачу.
Нырки проходили промывку три раза в жизни. Первую в семь-двенадцать лет. Необходимость промывки определялась половым развитием нырка. Вторая промывка проводилась перед получением нырком права оставить потомство. Время третьей промывки нырок имел право назначить сам. Как правило, нырки обходились двумя. Редкие проходили третью перед смертью или получив разрешение покинуть посёлок. Сойки проходили обязательные промывки раз в три года. Однако мало кто из них этим ограничивался. Обыкновенно Сойки, не бегавшие к Грачу на процедуры по разу в месяц (чаще они считали это делать постыдным), лет в тридцать просили перевести их в рядовые нырки и уезжали из посёлка. Нырков промывали Сойки. Обычно эти промывки были коллективными и обставлялись как праздник. Грач не имел права принимать у себя в доме Соек, пришедших не для процедуры. И никогда не принимал. Рядовые же нырки вообще избегали контактов с Грачом. Его личность вызывала у них сложное неприятное чувство. Эдакую саднящую помесь страха и брезгливости.
В промывочной было темно. Слабо пахло деревом, краской и чем-то ещё кисловатым, детским, школьным. Грач сел за терминал, Сойка развалился в большом, напоминающем зубоврачебное, кресле перед матерчатым экраном. Заработал видеопроектор, и по экрану побежали знакомые с детства тени. В целом содержание промывок всегда было одним и тем же. Грач иногда добавлял или же убирал какие-то кадры. Иногда останавливался подробнее на том или ином аспекте, но, по сути своей, промывка была простым формальным повторением известной с отрочества информации. По ходу рассказа Сойка имел право задавать любые вопросы, имеющие отношение к содержанию рассказа, и Грач был обязан на эти вопросы отвечать.
«В момент, когда технократическая цивилизация пришла к своему пику, экосистема планеты агонизировала», — начал Грач. На экране пульсировали географические карты, в динамике демонстрируя рост больших пустынь и таяние полярных шапок. Латиносы грубо вырубали сельву. В море полыхали танкеры. В лужах нефти корчились бельки и крупные птицы. Уходили в горизонт колоссальные свалки, и над горами мусора восходило ядовитое грубое, оранжевое, вытянутое по горизонтали солнце.
«Разрушался ландшафт, рушились биоценозы, каждый год исчезало по нескольку десятков видов живых существ. Катастрофически менялся климат. Являясь частью экосистемы, человек не мог не страдать от ухудшающейся экологической обстановки». Кадры из очагов заражений. Дети в ожогах, химические и радиоактивные мутанты.
«Организм человека приспосабливался к новому искусственному миру. Когнитивные и физические способности золотого миллиарда человечества стремительно ухудшались. Гиподинамия и дефицит интеллектуальной нагрузки вели население развитых стран к деградации. Малоимущее население Земли теряло здоровье, потребляя дешевые и некачественные, опасные для жизни продукты». На экране динамика изменения объёма внутренних органов у цивилизованного человека с начала технократической эры. Гигантские спальные районы крупных китайских городов. Уходящие в горизонт трущобы Индии с одинокими, торчащими из гущи покрывающих землю, как короста, хибар, пятиэтажками. Города-призраки. Заброшенные деревни. Гигантские расползающиеся населённые полулюдьми руины вокруг шикарных центральных кварталов американских городов.
«Общее перенаселение и неравномерное размножение разных этнических и социальных групп всё чаще приводило к демографическим, социальным и экономическим катаклизмам. Быстро и неравномерно прирастающая масса населения требовала непрерывного притока продукта, буквально вынуждая саму себя разрушать собственную среду обитания». Гигантские поля работающих и пустующих, заброшенных заводов. Загаженные нефтедобычей прибрежные зоны, гигантские тралы с тоннами живой рыбы, огромные коровники и птичники, залитые кровью бойни.
«Необходимый колоссальный темп производства делал невозможным вменяемое ресурсопользование. Цивилизация была низложена. Она стала подобна слюнявому идиоту, хихикая и играя в пальчики шагающему в камеру пыток. В силу полной коррумпированности информационных систем наука и культура оказались не в состоянии самостоятельно остановить ни один из разъедающих общество процессов. Зацикленный на создании и потреблении порождающих эйфорию и забытье масскультурных трендов, коллективный разум не был способен выдать спасительное решение. Решение появилось само. Оно возникло в толще столь же огромного, сколь и бессмысленного присущего той цивилизации виртуального пространства, практически самостоятельно. Честь сформулировать Идею досталась литератору, работавшему под псевдонимом Алая Форель. Любопытно, что сформулирована Идея была не в качестве руководства к действию. Высказали её с исключительной и единственной целью позабавить публику. Иначе в те времена случиться и не могло. Однако Алая Форель был услышан. Написанный им текст попал на глаза одному очень богатому и влиятельному человеку. Мы знаем его как Енота Стирателя. Енот создал стратегию реализации Идеи. Надо ли говорить, что профинансировал осуществление Идеи тоже Енот. В чём состояла Идея? С чудовищной очевидностью человечество должно было в ближайшие несколько десятилетий уничтожить Землю и погибнуть само. Убедить человечество не поступать таким образом не представлялось возможным. Следовательно, единственно верным решением было полностью уничтожить человечество. Этически эта проблема напоминала проблему выбора при неудачных родах. Если умертвить ребёнка искусственно, останется в живых мать, если этого не сделать, погибнут и мать и ребёнок. Выбор очевиден. Частичное уничтожение человечества, сокращение численности населения до разумных пределов, являлось несомненной полумерой. Человечество размножается по определению неподконтрольно, и, следовательно, через некоторое количество времени ситуация повторится. Совершить разовый геноцид или сделать его хроническим? В общем, поставив себе целью раз и навсегда стереть с лица Земли человечество, Енот Стиратель создал свою самую действенную и мощную в истории человечества организацию. По аналогии с бытовавшей в те времена беззубой и коррумпированной экологической компанией GREENPEACE он назвал свою команду, а впоследствии армию, GREENWAR». На экране появился небоскрёб в центре довоенного мегаполиса. Высоченный, столь же помпезный, сколь и безликий, по фасаду которого сверху вниз шла светящаяся надпись «BARROW». «Зелёная Идея нашла резонанс среди товарищей Енота Стирателя по бизнесу. Эти девять верных единомышленников, познакомившиеся ещё подростками, называли себя Бандой Енотов и составляли совет директоров крупной полукриминальной транснациональной корпорации «BARROW». Колоссальный динамический и организующий потенциал идеи был понят девятью Енотами сразу. На фоне повсеместной деструкции мотиваций эта идеология обладала несколькими очевидными достоинствами. Простотой для понимания, «обособляющей» силой (то есть она эффективно сообщала своему адепту чувство исключительности), отрешенностью и глубоким позитивным внутренним конфликтом. И самое главное, при всей своей завораживающей агрессивности, идеология не нуждалась во внешнем враге, самом ненадёжном и неподконтрольном компоненте любой агрессивной идеологии. В целом общество того времени жаждало чего-то подобного. Повсеместно в мире шла эскалация религиозной и националистической напряженности. Идея Зелёных Войн была способна отнять львиную долю юных пассионарных умов у пропагандистов религиозного и националистического беспределов. Этого оказалось достаточно перепуганным правительствам крупнейших держав для того, чтобы не только ухватиться за спасательный канат Зелёной Войны, но и бросить на развитие движения чудовищные, даже в масштабах того времени, финансовые мощности. Во многом заслуга того, что сила Зелёной Идеи была оценена правительствами, принадлежит Еноту Клерику. Известна его фраза, с которой он начинал любой свой разговор с представителями власти «Мы давно заложили собственную смерть. И мы вырастили наши капиталы на полученных от этой операции средствах. Уютно ли мы, влиятельнейшие люди мира, чувствуем себя в ситуации, когда наша смерть находится в чужих руках? Не пора ли нам выкупить свою безносую?» На экране богато обставленный кабинет, очень длинный овальный стол переговоров, вокруг стола в кичливо-вальяжных и потешно-серьёзных позах сидит с полторы дюжины хилых и явно очень нездоровых людей с неприятными, одновременно подозрительными и лицемерными физиономиями. С правой стороны от стола стоит, опершись двумя кулаками на крышку, высокий, чуть полноватый, сутулый человек с харизматичным, немного жабьим лицом. В позе его есть что-то от позы атакующего самца гориллы. Он явно очень взволнован. Это видно как по прилипшим к покрытому каплями пота лбу длинным белёсым волосам, так и по асимметричной, саркастической усмешке, призванной выражать одновременно глубокую убеждённость в своих словах, понимание порочности и ограниченности аудитории и глубочайшую уверенность в силе своего дара убеждения.
«Разумеется, никто из клюнувших на удочку Клерика власть имущих не предполагал, что Еноты намерены привести Зелёную Идею к осуществлению. И Еноты, разумеется, не спешили им об этом сообщить. Задача полного уничтожения человечества — задача колоссальной сложности. Во-первых, выполняющий эту задачу аппарат должен состоять из совершенно особенным образом организованных личностей. Общество того времени не могло предоставить достаточное количество людей этого сорта. Следовательно, их необходимо было вырастить. Создание большого количества людей нового типа, способных стать носителями идеи Зелёных Войн, стало первоочередной задачей GREENWAR. Для начала была создана сеть детских оздоровительных лагерей, организованная по принципу скаутских. В них опытные психологи проводили анализ психики воспитанников и отбирали потенциально подходящие для восприятия идеи Зелёных Войн кандидатуры. Гигантский бюджет организации позволил превратить эти лагеря в настоящий эдем для подростков. Своеобразная атмосфера контролируемой вольницы, система мягких и в то же время мощных направляющих мотиваций, индивидуальный подход к каждому подростку (организация не скупилась на преподавательский штат), изобилие экстремальных развлечений, от скалолазания и мотогонок до осторожных экспериментов с психотропными веществами, мощно стимулируемая интеллектуальная сторона развития подростков (не театральные, литературные и научные кружки, а реальные шоу, издания, исследования), — всё это сделало Зелёные Зоны самыми популярными местами отдыха среди молодёжи. Тщательно, негласно и очень жестко пресекая случаи обычного подросткового взаимного третирования, наставники прививали подросткам ценности древних военно-аристократических кодексов, идею конечного торжества «изящно» ведущей себя элиты над рвущим друг друга в клочки, подличающим, жадничающим и пресмыкающимся сообществом. Уже на этом этапе организация уделяла огромное внимание финансовой независимости отобранных подростков. Им, при необходимости, давали легко и много заработать, открывали зелёную улицу для реализации дарований, обеспечивали образованием. Есть легенда, согласно которой Енот Полоскун, обеспечивавший функционирование всех Зелёных Зон, найдя у себя на рабочем столе очередную ноту протеста какой-то «Всеамериканской Ассоциации «Родители За Здоровую Юность»», посмеявшись, сказал: «Наши юные ассасины уже вкусили столько зелёного мёда, что если их родители попытаются у них его отнять, то не завидую я этим родителям!». Обнищавшие и, соответственно, ощутимо опустевшие за годы глобализации высшие учебные заведения расцвели вновь, с распростёртыми объятиями принимая хорошо подготовленное и готовое щедро платить за обучение Зелёное Юношество. Преподавательский состав, окрылённый новыми горизонтами, охотнейшим образом включал в свои академические курсы элементы зелёной идеологии. Завершив обучение, молодёжь шла в бизнес, в политику, в науку, в производство. Строго соблюдая принципы Зелёной Взаимопомощи, молодые люди, и без того значительно качественнее подготовленные к жизни, нежели их сверстники других цветов, не оставляли конкурентам никаких шансов. Слаженная мягкая работа стремительно зеленеющих профессиональных сообществ превращала бизнес из бессистемной изнуряющей битвы за код на кредитке в нормальную спокойную размеренную работу. У зелёных профессионалов оказалась масса свободного времени, которого не было у профессионалов до всемирного позеленения. Время это они проводили в Зелёных Зонах, экологически чистых, райских уголках планеты, поддерживая тела и мозги в состояние готовности к «G-point», то бишь к моменту, когда программа уничтожения человечества будет запущена. Жизнь на Земле стремительно налаживалась. Уменьшалась коррупция, выравнивались доходы. Имея гигантский пряник в виде Зелёной Элиты, незелёное юношество изнуряло себя интеллектуальными и физическими упражнениями, стремясь хоть на йоту приблизиться к «зеленоглазым» (зелёные очки и компактные линзы стали для зелёных тем же, чем когда-то были фенечки для хиппи). Производство оптимизировалось, цены падали, зарплаты росли. Зелёная Идея повсеместно превращалась в наиболее популярную идеологию. Король Зелёной Волны поэт и музыкант Эмеральд Пэррот пел в своей программной вещи под названием «Точка, которая есть у всех»: «Я проснулся голым на окраине Марракеша/ Я шел, как денди, в сандалиях, размахивая мудями/ Нищий скотовод отдал мне халат и пятьдесят баксов, которые он копил всю жизнь/ Он сказал, всё неважно, кроме того, что однажды/ Зелёный ливень хлынет на Марракеш». И самое смешное, что дело обстояло действительно так. Человечество со специфическим юмором и «на ура» восприняло идею своего скорого уничтожения. Тот же Пэррот в одном из своих многочисленных длиннющих интервью сказал: «Раньше это мне казалось странным, теперь не кажется. Сейчас я вижу, что в этом есть какая-то колоссальная логика. Для того, чтобы начать жить по-человечески, человечество должно было согласиться на своё полное истребление». Заняв ключевые посты в оборонных институциях, зелёные взялись за расформирование армий. Параллельно они развивали «вторую промышленность», необходимую для поддержания жизнедеятельности и боеспособности зелёных батальонов после того, как большая часть человечества, а стало быть, и «большой промышленности» будет уничтожена. Эти карликовые, но крайне эффективные и мобильные производства отличались, кроме того, исключительной надёжностью и, разумеется, полной экологической чистотой. В общем, последние годы существования человечества стали самым счастливым временем его истории. Это была необходимая анестезия перед столь же необходимой, хотя и несомненно чудовищной операцией зачистки планеты от вида гомо сапиенс. Зелёная Армия, теоретически, должна была состоять из всех действительных членов зелёного движения. Основным принципом её организации была ландшафтная специализация, означавшая чёткое распределение родов войск по видам ландшафта, на которых им придётся сражаться. В момент «точки-Г» все зелёные бойцы должны были оказаться в местах своей ландшафтной специализации. «Бобры» — на реках, «Тигры» — в саванне, «Нырки» — в скальных прибрежных ландшафтах, «Койоты» — в пустыне и так далее. Основная сложность боевой задачи заключалась в том, что цивилизацию невозможно было уничтожить единым сокрушительным ударом. Тому было две причины. Первая — это то, что зелёные составляли чуть меньше одной десятой процента населения планеты и не могли применять в битве экологически вредные виды оружия, что являлось форой противнику, вполне достаточной для поражения. Вторая причина состояла в том, что, получив сокрушительный удар и разрушаясь, цивилизация выпустила бы из рук все свои опасные игрушки, как то вредные ядерные и химические производства, сверхкрупные морские и воздушные транспортные средства, многочисленные нефте- и газопроводы. Результатом была бы фатальная экологическая катастрофа, которая обессмыслила бы Зелёную Идею. Поэтому стратегия уничтожения разрабатывалась с ювелирнейшей тщательностью. Наконец у всех зелёных одновременно зажужжал в карманах зуммер маленького приборчика, который они называли «алеф». Каждый зелёный нашел возможность уединиться и посмотреть на прибор. На нём светилась зелёная лампочка. Каждый боец вставил в ухо свой аппаратик. Это был «G-point». Получив подробные инструкции, бойцы направились выполнять свои обязанности в ландшафты специализации. Согласно легенде, Енот Стиратель глядел в этот момент на экран своего ноутбука. «Четыре» — сказал он. «Чего четыре?» — с испугом переспросил Енот Клерик. «Четверо не выполнили инструкций», — ответил Стиратель. Война За Уничтожение началась. За два месяца до «точки Г» были демонтированы все вредные и опасные производства. Несмотря на анестезию, человечество ощутило реальность нависшей угрозы, и повсеместно стали формироваться стихийные отряды сопротивления. В течение трёх дней были уничтожены все крупные города планеты. При уничтожении применялось преимущественно системное оружие. В слабых, потенциально опасных точках городов звучали взрывы, открывались клапаны и шлюзы, и города рассыпались, как карточные домики». Грач замолчал. На экране мелькали те самые картинки, которые привели Рыжего в Сойки. Охваченные огнём небоскрёбы, падающие самолёты, сходящие с рельс поезда, чудовищные тайфуны, извержения вулканов, обвалы, цунами, тепловые взрывы. Обезумевшие от боли и отчаяния толпы дрались за сброшенные с самолётов «контейнеры сладкой смерти» — ящики с вызывающим эйфорию смертельным ядом, и, наконец, блокированные со всех сторон, разрушенные города были залиты «добрым газом», отравляющим веществом, вызывающим вечный сладкий сон и распадающимся в течение двух часов. Для уничтожения миллиардов трупов были применены точечные тепловые удары, превратившие разрушенные города в огромные поля шевелящегося сизого пепла.
«Когда с большей частью населения, сосредоточенного, в силу далеко зашедшей глобализации, в крупных городах, было покончено, — продолжил Грач, — началась вторая часть операции, во много раз более страшная и продолжительная, нежели первая, — началась зачистка не урбанизированных территорий. Отлично подготовленные, сплошь состоящие из физически совершенных интеллектуалов подразделения прочёсывали джунгли, пустыни, саванны, нападая на беззащитные поселения бушменов, вооружённые ружьями времён османской империи отряды бедуинов, нищие охотничьи и рыбачьи посёлки. «Стрекозы» — расстреливали с вертолётов одичавшие стада чудом просочившихся из мегаполисов беженцев. Особый отряд «Моа» проявил чудеса героизма, уничтожая вооружённых копьями и ядовитыми стрелами каннибалов на Новой Гвинее. Зелёные подводные лодки всплывали в полярных областях планеты, отыскивая последние стойбища бегущих в ледяную пустыню чукчей и эскимосов. Эта часть войны продолжалась чуть больше десяти лет. Поразительно, что за всё время количество предателей, усомнившихся в необходимости завершить начатое, не достигло и одного процента от общего числа Зелёного Воинства. Разумеется, усомнившиеся погибали вместе с истребляемыми, на защиту которых они становились. Всё шло как по маслу, когда случилась единственная осечка в этой идеально спланированной компании. Непостижимым образом выживший и сохранивший боеспособность отряд сопротивления под предводительством Эрика Ржавого ворвался в спрятанный в лесах Норвегии посёлок, служивший штаб-квартирой командованию «GREENWAR», бывшему персоналу компании «ВARROW». Размалёванные, пирсингованные, взвинченные стимуляторами, одетые в шкуры и шипованные доспехи берсерки буквально разорвали на части Енотов и ближайшее их окружение. Засняв бойню, они транслировали её запись по коммуникационным каналам Зелёной Армии, надеясь таким образом сломить её дух. Результат оказался обратным. И часа не прошло после трансляции, как последний боец отряда Ржавого умер от инъекции «сладкого яда», которую сделал себе сам, окруженный со всех сторон на скалистом пригорке и расстрелявший боеприпасы. В соответствии с инструкциями, командование приняли на себя так называемые Генералы Последней Битвы. Совершив три контрольных прочёсывания и убедившись, что кроме них людей на планете не осталось, зелёные войска приступили к последней части операции, к самоистреблению. Все зелёные части прибыли в пустыню Гоби, разделились на две, равные по силам армии и приготовились уничтожить друг друга. Выжившие в этой последней бойне, согласно данной клятве, должны были совершить самоубийство. Ярость и отрешенность, владевшие бойцами к тому моменту, были настолько велики, что из всего личного состава при последней перекличке недосчитались только одиннадцати солдат, восемь из которых прибыли на следующий день, за час до атаки, на гражданской авиетке. Им не хватило горючего на посадку, и пятеро из них погибли, когда самолёт врезался в скалу. Наконец взмыли девять сигнальных ракет, последняя битва началась. Заурчали двигатели бронетехники, тучи вертолётов взмыли над пустыней, поднимая в воздух бурую пыль, пехотинцы припали на одно колено, и в этот момент в правом ухе каждого бойца, там, где с момента «G-point» находился алеф, прозвучал голос Енота Стирателя. «Отбой!» — скомандовал Стиратель, и, несмотря на то, что это кажется невозможным, все бойцы подчинились команде. В самом центре отведённой для сражения равнины приземлился вертолёт, из которого вышли девять зачинщиков величайшей в истории Земли бойни, девять Енотов. «Вот что я вам скажу, бойцы! — произнёс Стиратель в правом ухе каждого. — Я видел, как вы уничтожали людей, а сейчас я вижу, как вы собираетесь с тем же усердием уничтожать друг друга! Когда я имитировал свою гибель, я сказал себе, что я хочу вас остановить, и при этом я твёрдо знал, что остановить я вас не смогу. Почему же я тогда это сделал? Как вы полагаете? Отвечу, я испугался! Я сдрейфил! Я зассал, если вам угодно! Я хотел смыться, и мне это удалось. Я знаю, что за эту трусость все мы, ваши верховные командиры, заслуживаем смерти, и мы умрём, как только отдадим последний приказ! Вы совершили три контрольных прочёсывания и вы не нашли нашего убежища! Подумайте, сколько ещё сотен, а может, и тысяч людей вы не нашли, и не найдёте, если сейчас перебьёте друг друга! Если вы сейчас умрёте, все, что случилось, повторится ещё и ещё раз! Поэтому, я, ваш командир, приказываю всему личному составу армии вернуться в ландшафты специализации для дальнейшего мирного в них существования! Подробные инструкции к дальнейшим действиям вы найдёте в своих коммуникаторах. На этом прощайте, и постарайтесь больше не быть идиотами!». Закончив свою речь, Стиратель достал из подсумка килотонную термическую бомбу, и произошло то, что в современных учебниках истории обычно называют Большой Взрыв. Командиры Зелёных Войск и в самом деле нашли в своих коммуникаторах подробные инструкции, содержащие все основные принципы организации теперешнего общества, от методологии контроля численности населения до регламента «обязательных промывок». С тех пор мы живём так, как мы живём». — Грач замолчал.
Сойка какое-то время посидел для порядка молча. Ацетоновый шарик в его голове полностью рассосался. На его месте уютно лежала симметричная, уютная пара, вопрос и найденный на него ответ. 
— Всё-таки это была не совсем стандартная промывка, — наконец произнёс он. 
— Чем же она отличается от стандартной? 
— Ну, например, в последнем приказе Стирателя появилась очень любопытная последняя фраза. 
— Про идиотов? 
— Угу. 
— А ещё что? 
— Ещё… Это скорее ощущение… Догадка… Даже не так, догадки порождают Сомнение, а сейчас я не испытываю Сомнения. Мне кажется, я нашёл ответ и успокоился. 
— Что же за ответ ты нашел? 
— Мне кажется… Нет, кажется, не то слово… Я уверен… Нет… Я не уверен, но я могу утверждать. Я могу утверждать, что этой войны не было. А для меня её ТОЧНО не было. 
— Разумеется, для тебя её не было, ты родился гораздо позже. 
— А вы? Вы же родились во время войны? 
— Точнее, за два года до её окончания. Я очень мало что помню.
Странное дело, Сойка и раньше знал дату рождения Грача, но не задумывался, не замечал в этом ничего странного. 
— Как же так? Ведь во время войны бойцы принимали гормоны? 
— Не все. 
— То есть были нарушители распорядка? 
— Нет, нарушить распорядок им бы не позволили те гормоны, которые они принимали. Я имею в виду, что в той войне были и другие бойцы, которые не принимали гормонов, потому что у них не то что гормонов, но и воды-то часто не было. 
— Вы имеете в виду… 
Грач медленно и театрально снял всегда закрывавшую его лоб повязку и откинул волосы назад. На лбу его была старая расплывшаяся татуировка, изображавшая оскаленный череп с причудливыми рогами в виде мотоциклетного руля. 
— Ты знаешь, что это? — спросил Грач. 
— Байкеры? — отчего-то шепотом спросил Сойка. 
— Они самые. Левантийские байкеры. Зловонный ветер пустыни. Самые легендарные части сопротивления после мифического отряда Эрика Ржавого. Мне сделали эту татуировку в четыре года. 
— Чёрт! 
— Тебя что-то шокирует? 
— Нет… Я не раз предполагал нечто подобное… 
— Вот что, Рыжий, я думаю, что у меня есть ещё кое-что тебе показать. 
— Это какая-то новая процедура? 
— Дорогой Рыжий, считай, что ты навсегда отпроцедурился. Просто мне лично хочется поделиться с тобой кое-чем дорогим и милым. Плесни нам по полстакана, и пошли. Или, может быть, ты не хочешь? 
— Конечно, хочу! 
— Канэшна хачу! — передразнил Грач, утрируя свой обычный акцент. — И давай оставим наши игры в далаваров. Ну их, эти птичьи погоняла, а? 
— Хорошо, Сурен Ибрагимович. 
— В общем, Саша, пей, и пошли.
Саша направился к лестнице, но Сурен остановил его и показал на дальний угол промывочной. Там оказалась узкая деревянная дверь, ведущая в заросли можжевельника. Продравшись через колючие кусты, они оказались на ярко освещённой луной, петляющей над морем тропинке. Саша знал окрестности посёлка великолепно, но эту, такую отчётливую и утоптанную тропинку он видел впервые. «Всё-таки вас чудо как хорошо муштруют, — хохотнул Сурен. — Столько лет ты обжираешь меня по коньяковскому и ни разу не спросил, где я его, грешным делом, достаю».
Они шли над спокойным, лениво, почти бесшумно, шевелящимся морем; лёгкий ветер обдувал разогревшееся за день тело, коньяк тепло лежал на дне пустого желудка. В голове было так же светло и пусто, как и во всём освещённом огромной зеленоватой луной мире, и вот наконец тропинка уткнулась в длинную и совершенно отвесную скалу. «Раздевайся», — сказал Сурен. «Зачем?» — стушевался Саша. «Чтобы шмотьё не замочить», — Сурен быстро оголился и с разбегу, совершенно по-горильи прыгнул вниз, в невидимое отсюда море. Оставшись один, Саша струхнул, но послушно снял шорты и пристроил их рядом с крепко вонючими шмотками Сурена на ветку земляничного дерева. Постояв ещё секунды три голым в темноте, в тени преградившей путь скалы, он технично и не без лихости прыгнул вниз. Вынырнув, он огляделся. Справа, держась за камень рукой, висел в прозрачной воде голый Сурен. В руке его светился невесть где раздобытый подводный фонарь. «Здесь надо метров десять под водой, через грот, — сказал Сурен. — Не зассышь?» «Я ж не Енот!» — нелепо хихикнул Саша. «Блин, ты можешь забыть об этой херне, а? Ты не представляешь, как она меня достала!» — огрызнулся Сурен и нырнул под воду. Саша последовал за ним, на свет. Грот всё тянулся и тянулся, Саша плыл на свет впереди, видя перед собой нелепо и коряво загребающие воду пятки Сурена. «Вот чёрт! — думал Саша — Кто ж его в этой ихней пустыне так нырять надрочил, мне так уж сейчас кирдык настанет». Но кирдык ему не настал, открылась свободная вода, и пятки Сурена замелькали над Сашиной головой. Наконец они вынырнули. Саша откинулся на спину, и хлынувшая из ноздрей кровь залила его лицо. Сурен захватил Сашу левой рукой и поволок к ближайшим камням. Вытащив на камни неожиданно размякшего Сашу, Сурен нырнул куда-то в скалы и вернулся с бутылкой коньяку. «Говно у вас, нырки, подготовочка!» — сказал он. «Ты можешь хоть раз забыть об этой херне, а?!» — слабым голосом булькнул Саша. «На, выпей, попугай!» — Сурен протянул Саше бутылку. Тот, размазав кровавые сопли, припал к горлышку. Они посидели на камне, коньяк подействовал, а небо на востоке потихоньку начало светлеть. «Пойдём, — сказал Сурен, пряча недопитую бутылку в скалах, — а то яйца простудишь!». Они долго карабкались куда-то вверх по скальному гребню, два тёмно-фиолетовых силуэта на фоне зеленоватого неба, и вот наконец оказались в каком-то жутко старом и запущенном саду. Этот сад был даже не довоенным. Чёрт его знает, каким был этот сад. Напрочь засыпанные многолетней палой листвой дорожки, щербатые арки, какие-то явно столетия уже неработающие фонтаны. Посреди сада оказался огромный разрушенный дом. Минут десять они шли по тёмным коридорам, натыкаясь на древнюю вычурную мебель, обрывая паутину и чертыхаясь, пока не оказались в центральном зале. Здесь Сашу стошнило зелёной омерзительной жижей. Когда приступ рвоты закончился, Саша огляделся. Посреди большого, лишенного кровли, когда-то несомненно очень роскошного зала стоял изящный постамент, из которого одиноко торчала мраморная женская нога. Вокруг постамента свернулась удавом гигантская, покрытая пылью и паутиной цепь. 
— Оклемался? — спросил Сурен. 
— Почти, — ответил Саша. 
— Вот что, дорогой, видишь вон тот комод в углу? В нём есть ножовка… по металлу. Вот цепь. Найди её конец и отпили чуть-чуть. С ползвена. 
— А зачем. 
— Много ты, ворона, вопросов задаёшь… Впрочем… Как бы тебе сказать… Зелёные, они же не только зверушками интересуются. Они вообще всё зелёное любят. Например, грины (в смысле баксы), изумруды, абсент или ганжу… 
— И что вся эта херня значит? 
— Скоро узнаешь, пили давай!
Закончив работу, Саша взвалил отпиленную половину звена на плечо. Ноша оказалась неестественно тяжёлой. Саша списал этот факт на усталость, хотя, конечно, зря списал. Усталость его полностью оставила. Даже наоборот, во всём организме пенилась какая-то ошалелая, странная энергия. Они спустились к причалу, около которого обнаружилась сравнительно новая, хотя и потрёпанная парусная лодка, наподобие шаланды. Сурен полез под лавку и достал оттуда свёрток одежды. Саша с удивлением напялил на себя узкие, кожаные со шнуровкой брюки и непристойную рубашку, с широкими, сужающимися к запястью рукавами и кружевным воротником. На ноги ему пришлось нацепить какие-то совершенно немыслимые, жутко неудобные сапоги с отворотами. Сурен одел широкие холщовые штаны, вязаную безрукавку и тяжелые ботинки без шнурков. «На, держи, пригодится», — сказал Сурен, протягивая Саше большой складной нож из мягкого железа и с деревянной ручкой. Саша смолчал и пристроил оружие в кармане на бедре спереди. Сурен поставил парус, и они, наконец, отчалили. Небо стремительно розовело, поднимался утренний бриз, лодка стремительно и ровно плыла по начинающему мягко пениться морю. Сурен правил прямо на медленно поднимающийся солнечный диск, пока на его фоне не встал силуэт низкого берега, две далёкие горы, а под ними розоватый, в причудливых башнях, острых черепичных крышах, садах и виноградниках, не проступил самый настоящий большой южный город. 
— Куда мы плывём? — спросил Саша у клюющего носом у руля Сурена. 
— В Гель-Гью, — ответил тот, предварительно отхлебнув из невесть где добытой бутылки. 

РОКОВЫЕ ЯЙЦА

	Подающий надежды климатолог двадцати пяти лет от роду, господин Кривин рассеяно присел в пролетку и назвал адрес своего друга, хирурга Николая Степановича Ломова. Кривин надеялся в этот час застать супругу Ломова, Анну Ильинишну одну. Дело в том, что между Анной Ломовой и Андрем Кривиным с неделю уж как горела высокая, хотя и предосудительная страсть. Улегшись на сиденьях, Кривин достал из внутреннего кармана «Уездный Курьер» и погрузился в чтение передовицы, название которой звучало, как «Гривуазное кощунство в мужской гимназии».  «Не далее, как вчера около полудня, неизвестный в маске и черном атласном плаще – говорилось в статье, - ворвался в класс городской гимназии, предназначенный для занятий по родной словесности, где в присутствии ошеломленного юношества, сорвал со стены портрет Александра Сергеевича Пушкина, прорезал, посредством ланцета, на месте рта, в полотне круглое отверстие, и тут же вступил в предосудительную связь с изображением национального гения. Преступник скрылся через окно третьего этажа здания учебного заведения… Прокурор энского уезда, господин Лепестковский, высказал мнение, что происшествие является ни в коем случае не проявлением частной распущенности обывателя, а напротив представляет из себя спланированную народовольческую акцию, направленную, несомненно на подрыв незыблемых ценностей и традиций…»

	«Невиданно дерзкая атака на мораль» - подумал климатолог, однако тут же вспомнил куда сам едет, и лишь философски постучал тросточкой по спине лихача. Несколько сизарей кружились над городской управой, и ломался в очках Кривина длинный солнечный луч. 

	Спустя три четверти часа, держа Андрея Кривина, круглыми ладошками за затылок, шептала Анна Ильинишна: «Милый, милый Андрюша… Как же легко и свободно с тобой, как привольно. А вот с Коленькой мы совсем потеряли духовную связь. И близости нет у нас, и родство ушло. Бывало раньше, что не сумерки, он мне в беседке французских поэтов читал, про испанскую страсть рассказывал. Все ушло… теперь полон дом социалистами и Прудоном, только и жди, что пристава, а третьего дня Коленька коробку мою шляпную снасильничал».  «Как так?» - удивился Ломов. «А так, - слезы измочили всю блузку Анны, - Со страстью совершенно испанской! И атлас, и картонку, все изорвал и забрызгал!». «Прости меня, любовь моя,  мне домой надо срочно, барометр включенный оставил, беда может быть» - задыхаясь прошептал Андрей, и позабыв шей ный платок, выскочил на улицу.

	«Что же творится, неужто правда все, - ужасался про себя Кривин, - Он же друг мне! А что друг… Вот я ж ему друг, а на тебе…». Вспомнил климатолог, что с вечера, за бриджем заметил он у Логина странный горячий, таящийся взгляд. И был взгляд этот направлен через открытую дверь на прикроватный столик в спальне. Спросил еще Логин Андрея, куда тот с утра поедет, и Андрей напугался, что выплыла где-то наружу его связь с Анной.  «Что же могло прельстить Николая на столике том, - думал в лихорадке Кривин, - зеркало нет, вздор зеркало… может быть китайская ваза с пионами, но ведь тоже нет, что Коле до декадентов... ах да, ну конечно!» Кривин вспомнил, что справа от сигарной коробки с запонками, всегда на столике том лежал карманный томик Сумарокова.  «Ну как же он его, - спрашивал себя Кривин, вращая перед лицом ладонями - Ах не инженер я, не естественник».

	В надежде спасти от растленья книгу любимого литератора, совсем запыхавшийся ворвался Кривин в свою спальню. Но нет, с Сумароковым ничего не произошло, зато флакон французского густейшего бриолина представлял из себя зрелище невыносимо печальное.

- Петр, - обратился, Кривин к коридорному, - был ли сегодня у нас Николай Степанович?

- Был, Ирод, а как же! Сказал что перстень намедни обронил, сапфировый, фамильный, а сам весь Ваш парфюм оттараканил… Надо бы Вареньку достать, а то она со страху страха тюрнюром под кроватью зацепилась.

	Обвинитель Лепестковский закончил наконец свою речь и оглядел зал суда. Дамы все больше потливо багровели, отворачивались от его взгляда, некоторые тихонько всхлипывали, мужской пол, напротив, смотрел прямо перед собой, стремясь выказать ясность позиции и непреклонство. «Прошу слова!», - взвизгнул неожиданно в четвертом ряду директор мужской гимназии Амодей Нерпин. Слово ему дали. «Скажи те мне… Ответьте мне любезнейший, - обратился Нерпин к Ломову, - Столько преступлений, столько жутких, ни с чем несравнимых поступков! И ведь не стяжательство вас толкнуло к такому разбою, никак не оно! Мне интересно что, что заставило вас, что, если так можно выразиться, послало?!». Ломов сидел, горбясь, смотрел собачьими глазами в зал, потом потихоньку встал, видно было, что чувствует он растерянность и раскаяние, и старается не подать виду, хорохорится, фальшиво играет желваками лица, делает глаза из театра. «Преступления… Разбой… - Ломов сделал паузу, наигранную, как третья дама, - Может и разбой конечно, только в чем он? В том что я с вашим скарбом побаловался? Да ладно, раз говорите, значит разбойник… Что говоришь толкнуло? Кто спрашиваешь послал меня? Страсть послала. Страсть и паховое жженье!»
КУКУШКИНЫ СЛЕЗЫ
Наискосок, через поле
веди коня,
кукушка!
Мацуо Басё
        Даже в самом нежном возрасте такие часто вызывающие замешательство вещи, как проза Фолкнера, программирование на Assembler и пролонгированное соитие, давались мне с шокирующей легкостью. Оттого я и был уверен, что добьюсь всего в жизни самым простым и ясным путем. Нет, я не был выходящим из ряда вон дарованием. Многое у меня не получалось вовсе. Например, я не умел завязывать шнурков, галстуки ввергали меня в уныние, а вязание крючком вызывало во мне трепет, обычно сменявшийся долгой слезливой меланхолией. Однако, даже находясь на пике такого рода меланхолии, я всегда оставался уверен в своих силах.
        Мне исполнилось двадцать пять лет, и я был счастлив особенным, насыщенным и объемным счастьем. Я занимался проблемой, поглощавшей меня практически целиком (некоторые особенности социального поведения Эквизетум Хелиохарис). Остаток моих душевных сил уходил на глубочайшую страсть к собственной жене, специалистке по устному творчеству куманцов (крошечная народность в республике Коми). Супруга моя, по национальности куманка, каждый вечер в течение трех, а иногда и шести часов лизала порог нашего дома, сохраняя таким образом верность духовным ценностям своего народа.
        Вышеупомянутый порог присущ был деревянному одноэтажному строению, медленно сползавшему по косогору в реку Клязьму. В одной комнате уже было по щиколотку воды, покрытой бледной из-за дефицита освещения ряской. Пол нашего дома наклонялся под углом в тридцать градусов к горизонту, и я прибил к нему перпендикулярные уклону рейки, дабы не скользить в темноте. В затопленной комнате, которую я называл бассейном, весной и осенью мы пускали склеенные из спичек вишневой смолой модели римских трирем и испанских галеонов. Иногда нам удавалось полностью смоделировать какое-нибудь малоизученное морское сражение. Электричеством мы не пользовались вовсе, ведь за него надо платить, а при заработной плате около двадцати долларов в месяц я старался скопить денег на подержанный частотомер, дабы подтвердить экспериментально некоторые свои догадки относительно влияния негармонических колебаний на интенсивность митоза медленно поглощавшего мою душу хелиохариса. В доме нашем тлела лучина, на огороде рос самый настоящий рис. Я планировал разводить кувшинки, но столкнулся с проблемой их неживучести в срезанном виде. Решая эту жизненно важную проблему, я обнаружил, что смазанный луковым соком срез позволяет растению сохранять товарный вид в течение дополнительных двадцати минут. Я попытался вытянуть из лукового сока какую-никакую эссенцию, и тут меня осенило. Если я пытаюсь получить эссенцию лукового сока, значит, я хочу придать луку несвойственную ему агрессивность. На деньги, отложенные на частотомер, я купил иллюстрированный самоучитель по изготовлению холодного оружия и уже через три месяца имел в руках превосходный английский боевой лук.
        С ним я открыл охоту на голубей и кошек, мясо которых, кстати, оказалось ощутимо вкусней и питательней пробованного два раза в жизни кроличьего мяса. Таким образом, удовлетворена оказалась потребность моего дома в животном белке. В охотничьем азарте я едва не забросил рисовый огород, но здравые наставления супруги вернули меня на единственный победный путь.
        Каждое утро, около четырех, еще раз взглянув на синеватое в млечном лунном свете лицо жены, я брал с вешалки кожаную куртку деда, лук, аккуратный, расшитый бисером колчан с ароматными сосновыми стрелами и, стараясь не шуметь, выходил на охоту. Лабиринты болшевских заборов вдруг приобретали несвойственную им сладость, пепельная роса на сизых ветвях лучилась чуть слышным холодом, и казалось, что трава вовсе не пригибается под моими шагами. Жизнь обрела вкус, запах и цвет, а в кронах над головой поселился кремовый, мыслящий шум.
        Однажды, натянув тетиву на недалекий шорох в кустах малинового дрока, я услышал из-за забора негромкий, но очень насыщенный и густой человеческий стон. Я подтянулся на руках и заглянул за дощатую стену.
        Перед недостроенным деревянным особняком, прислонившись к оранжевому столбу, в совершенно противоестественной позе стоял человек в черном. Заметив мою возникшую над забором голову, он улыбнулся и поманил меня ладонью. Все инстинкты разом посоветовали мне бежать, однако вместо этого я одним прыжком одолел забор и встал перед незнакомцем, глядя на него через веселый, зябкий, рассветный дурман.
        Человек распахнул пальто и замученно улыбнулся. Более всего незнакомец напоминал очень прилично одетого святого Себастьяна. Он оказался пришпилен к столбу добрым десятком стальных арбалетных стрел. Пока я боролся с ледяным удивлением, человек извлек из внутреннего кармана пальто белый сверток, который я отчего-то принял.
        - Там полно всякого, - произнес он с недоброй отчетливостью. - Вроде как всё тебе... Если взять сможешь... Да сможешь, если не совсем придурок... Фамилию там впишешь, где надо... Только один разбирайся, не кажись никому...
        - Может, помочь чем? - предложил я, пряча сверток за пазуху. - Выдернуть это все, или позвонить кому?
        - Сам позвоню... А ты давай, дергай отсюда...
        Человек достал телефон, набрал номер и проговорил в трубку.
        - Клавушка? Ты? Я тут, в Болшево, около дома, подъедь, забери... Нет, не пьяный... Какой? Мертвый, бля!
        Спиной я услышал, как телефон хрустко упал на песок.
        Сидя на лысом пригорке, среди медленно светлеющих камышей, я разорвал пакет. В нем оказалась пачка долларов толщиной в три пальца моей руки, какие-то акции. Плюс к тому кипа документов, из которых я далеко не сразу понял, что рискую стать владельцем банка и сети магазинов, если осмелюсь вписать свою фамилию в соответствующие графы.
        Чумной и всклокоченный я ворвался в свой наискось освещенный дом. Растолкал жену, закричал в голос:
        - Вставай, глупая! У нас это, как его, состояние!
        - Совсем обалдел, недоносок, - ответила она. - Шляется черт знает где всю ночь. Визжит, будит! Думаешь, взял куманку без прописки, так можно ее рис заставлять окучивать и кошатиной кормить. Елду заверни в свои бумажки!
        Жена моя схватила плащ и выскользнула из дома, как тень, практически не касаясь пола. Я ринулся было за ней, но нелепейшим образом подвернул ногу, зацепившись за прибитую к полу рейку, и покатился вниз, прямо в затопленную комнату, и потом долго еще сидел там, в коричневой мутной воде, весь в ряске, подперев обеими руками голову. Я думал, она вернется. Она не вернулась.
        Прошло два года. Сначала у меня прошла нога, а потом постепенно я перестал бояться сойти с ума или же быть убитым.
        Да, прошли два года, всем похожие на креветочью свадьбу, и вот он я, если это, конечно, все-таки я, резко выворачиваю руль и говорю в телефонную трубку ясным хрустящим голосом: "Хрен вам, а не монополию!" - обрываю связь и торможу возле "Олимпик-Плазы". Я торможу там, где я торможу, когда что-то гадкое происходит с солнцем. Это сквернейшее свойство московского лета. Между душным, но переносимым июльским днем и сиреневой дурью заката существуют сорок минут особого глумливого освещения. Тени вытягиваются и непреодолимо гнутся, ощущение состоявшегося дня пропадает вовсе, а под языком этот свет, втекая через ноздри, становится слабым раствором ртути в ацетоне. Хотя, возможно, я просто нажил непорядки с печенью.
        Главное в такой момент не смотреть на лица людей. А я смотрел на них, с упрямством робокопа, тошно качаясь на волнах особого эротизированного отвращенья.
        Нос армянки в кофте потного тигрового плюша, над оголтело притягательными ногами, изгибался весело вправо, указывая на юношу в майке с надписью "People sheet", его блистающий мокрый пробор намечал линию, в конце которой асимметрично щурилось в багровых оспинах лицо интеллигентнейшей дамы лет сорока с лихо, ребячливо оттопыренным задом. Зад милейшей женщины этой показывал на вывеску "Олимпик-Плазы", но, боже мой, куда был направлен ее взгляд. Дама, облизывая верхнюю, в блестящих усиках губу, уставилась на слегка квадратные и противоестественно вытянутые по вертикали ягодицы ушедшей от меня два года назад жены.
        Солнце, солнце, за что так безжалостно ты к этим вполне невиновным ни в чем человеческим лицам? Или ты безжалостно только ко мне одному, а остальные видят все это иначе? Ртутно-ацетоновая трагедия с моим языком породила в правом боку острейшее ощущение отвратной нечестности, предательства моего по отношению к ничем и никогда меня не оскорбившему хелиохарису. И таким острым, таким несказанно сладостным было это, в общем, ничем не хорошее чувство, что рванулся я наружу из кондиционированного салона машины, в спадающую, но все же густую жару, по направлению к ярко-красной двери Макдоналдса, за которой исчезла милейшая в мире из задниц.
        Стоя, как идиот, посреди кормящего зала, я нигде не увидел супруги своей, но тут же сообразил, что не могла бывшая моя жена, вскормленная свежайшей кошатинкой, жрать хлорированную макдональдовскую хавку, а значит, посетила она место это с совсем иными целями.
        Я занял выжидательную позицию возле ведущей в ватерклозет лестницы, и не прошло и получаса, как увидел супругу. Узнал я сразу ее конопатое декольте под серебристой кофточкой, узнал короткие и широкие бедра и тут же расплылся в тягучей похотливой улыбке, почуяв запах милого пота.
        - Никогда бы не поверил, - начал я.
        - Я бы тоже никогда не поверила.
        - Никогда бы не поверил, что ты станешь здесь ужинать.
        - А я и не стану.
        - Конечно, не станешь, потому что я тебя отвезу в...
        - Ты ни в коем случае не повезешь меня ни в одно из нелепейших мест, где безжопые выдры жрут печальных лангустов в компании крабообразных боровов. Я хочу туда, где гопота ест шашлык с водкой и микроцефалочками.
        Я сразу понял, о чем она. Напротив нашей диагональной халупы, на другом берегу широкой в этом месте Клязьмы, находился разлапистый деревянный кабак с прокатом матерых, страшных водных велосипедов. Длинными пустыми летними вечерами мы часто сидели на перелатанной крыше нашего дома и смотрели, как на террасе этого заведения зажигает яркая, невменяемая молодежь. Томительное клацанье советской попсы, запах и звук реки, сладковатый шашлычный дым намекали на недостижимое неумное счастье. Глухой шум несбывшегося уносил нас, и тогда мы печалились лишь о невозможности секса в подобном эмоциональном состоянии.
        Случилось сегодня, и вот мы входим в двери того все так же дощатого, пахнущего сосной, пылью и сидром шалмана. Я лишь слегка прикасаюсь пальцами к ее влажным плечам, а вокруг ее азиатских глаз живут незнакомые мне конопатые морщинки. Она поворачивает ко мне широкое лицо, облизывает ромбические, твердые, как у Чингачгука, губы и показывает чуть согнутым рельефным пальцем на свободный стол в центре зала. И как выгибается ее спина в этот момент!
        Несколько молодых людей в спортивных брюках и кожаных куртках поверх огалстученных белых рубашек пускают короткие мокрые смешки по поводу ее экзотической внешности в сочетании с моей недавно обретенной напыщенной чванливостью. Я глянул на них особым взглядом, и они канули, должно быть, сквозь щели в полу.
        - Ишь чему научился, - кокетливо протянула она, глядя через столик на стрелку моего "Паркера". - Поинтересуйся как-нибудь своей зодиакальной принадлежностью.
        - А ты кто у нас по этой систематике?
        - Лев.
        Она поманила пальцем официанта. Тот как-то неожиданно привычно и низко ей поклонился, казалось, приблизил ухо к самым губам моей жены. Я даже растерялся. Она что-то шепнула. Гарсон побежал выполнять.
        - Как бизнес? - спросила она, не оставляя времени поинтересоваться странным поведением обслуги.
        - Лихо, - ответил я. - Даже противоестественно лихо. - Я кивнул головой в сторону противоположного берега.
        На месте окончательно потонувшей трущобы крепко стоял на коротеньких сваях двухэтажный особнячок в кавказском вкусе, а возле каменного причала качалась маклаудовская барка.
        - Знаю, - хохотнула она. - Я здесь часто сижу. Вон там, на веранде. С биноклем.
        - Вот купил земснаряд, хочу речку почистить. Грешно ж купаться в сточных водах.
        - Все равно дерьма натечет.
        - А я вверху, где поуже, фильтр поставлю. Город платит треть.
        - Ты всегда отличался романтическим прагматизмом.
        Появились официанты. Целых три. Первый нес в кулаках две бутылки молдавской мерлушки, размахивая руками при ходьбе. Второй тащил поднос, на котором лежали два реальных грузинских рога. Третий был типом залихватским, в шароварах и малороссийской косоворотке, в охотничьем берете с орлиным пером. На подносе темного серебра нес он редчайшее блюдо. Это была жареная кошка. Кошка сидела в позе сфинкса, художественно оформленная экзотическими фруктами. Мохнатая голова ее смотрела зелеными стеклянными глазами и, наверное, крепилась к шее зубочисткой.
        - И часто ты так ужинаешь?
        - Нет, милый, это все исключительно для тебя.
        Я почувствовал на щеке плохую, глупую слезу, стер ее вертикальным пальцем и сказал:
        - Бред какой. Зачем это? Ты должна немедленно ко мне вернуться. Это ясно как божий день.
        - Во-первых, на данный момент я никому ничего не должна. А во-вторых, тебе действительно все ясно в божьем дне?
        - А что тут непонятного. Ты жена хозяина трактира. Сейчас он появится и предложит мне влить в заведение червончик, потрахаться втроем или еще какую-нибудь пошлость. Хотя вторая идея ничего. Он у тебя хоть симпатичный?
        - Нет! - Она расстегнула молнию на брюках. - Не проницателен ты, и не был таким никогда. У меня никого нет. И я не хочу быть с тобой. И ни с кем я быть не хочу. - Она привстала и стянула брюки вместе с трусиками.
        - Так в чем же дело?
        - А ни в чем! Ты не поймешь! Жарко, едой пахнет. Устала я, в напряжении все время, ужас. Расслабиться мне надо...
        Она откинулась на стуле, положив правую руку поверх желтого, конопатого, с единственной узкой прямой складкой и неглубоким пупком живота. Я чувствовал острый, зверушечий ее запах. По куманскому обычаю она подпускала к промежности неживую влагу не чаще раза в неделю. Мелкая нервная дрожь била ее. Капли пота проступили на декольте. Она подалась тазом вперед, выгнулась дугой и сразу, быстро, рьяно, упруго начала тереть себе клитор, одновременно поглаживая пальцами выпуклый и широкий бритый лобок.
        Воздух в зале стал плотным и синим, как сталь, а потом вдруг оранжевым и слабым, как невесть что. Я, превозмогая дрожь в пальцах, принял поданную официантом рюмку с коньяком и немедленно выпил. Выпил и улыбнулся профессиональной, всегда возвращавшей мне душевный покой, злобной улыбкой. Оранжевый свет изумился и осел сиреневой пылью, и по всей Москве, по всему ближнему и дальнему Подмосковью, а также по прилегающим с юга и севера регионам установился тягучий, томительный, хрусткий час между волком и собакой. Другой официант, бормоча очаровательную тарабарщину, уже спешил ко мне со стеклянным, мутным инкрустированным марракешским кальяном. Я затянулся, и маслянистый ароматный дым забулькал в зеленоватой подслащенной воде.
        - Крошечный оазис искусства среди мерзости восточного Болшево, - пропел интеллигентный старичок с сеткой пустых бутылок.
        Я бросил ему кожаный мешочек с мелочью, и старичок на четвереньках топотливо юркнул в кухонную дверь. А зал уж был полон. Узкий, худой, французистый хулиган стилетом вычищал из-под ногтей трактористскую грязь. Молодой, с синеватым лицом, но благообразный повеса в малиновой полупрозрачной рубашке гладил мосластую малороссийскую диву по покрытой прозрачным пушком верхней губе очищенным, белым хвостом гигантской креветки. Две сальноволосые крепкие красавицы с волчьими челюстями запихивали друг другу в губы твердые, горькие на ощупь маслины. Пышнотелая, в платье с рюшами, румяная купчиха лила на свой широкий без единой морщины лоб красное вино, стараясь поймать шустрые струйки огромными пурпурными губами под хлюпающий хохот толстомясых товарок. Был праздник. Была радость. Было веселье. И во всем этом, словно гвоздь в густом киселе, застыл я, твердый, холодно счастливый и прямой.
        И грянула музыка. Ярко ритмичная и визгливая, полная ослепительного бряцания маленьких медных тарелок. Музыка японская, а скорее всего - мексиканская. Несколько мощных аккордов, навязчивая галлюцинация стробоскопа, и вот в потном ритмично мигающем пространстве вокруг нашего столика понесся плотный разноцветный хоровод.
        Плясали все. В глубине трех яростных кругов я заметил также и давешних вспугнутых мною молодчиков. А за дальними столиками приплясывали, о боже, отдельные представители высшего руководства моих предприятий.
        Люди вырывались из круга и поздравляли нас с чем-то. Мужчины жали мне руку, слезы мешались с потом, и я в толще сумеречного счастья пропускал по маленькой едва ли не с каждым, словно и не пьянея вовсе. Женщины прижимались ко мне, целовали в губы, шептали благостные поздравительные нежности. Настроение мое менялось, но в рамках буйной радости, в зависимости от запаха их разгоряченных тел. Жена моя улыбалась кое-кому, с каждой секундой двигаясь все быстрее и агрессивнее.
        С улицы донеслось лошадиное ржание, и в бар вошла кукушка. Хоровод на секунду распался, пропуская ее, но, стоило птице присесть на третий за нашим столиком стул, снова понесся с утроенной резвостью. Это была очень крупная кукушка, в человеческий рост, одетая в красный гусарский ментик, из-под которого торчала деревянная кобура маузера. На желтом роговом ее клюве примостилось золотое пенсне властителя умов. Кукушка подняла клювом, лихо, подставленную гарсоном рюмку водки и, весело опорожнив ее в рот, мотнула головой. Рюмка полетела ей за спину и разбилась в брызги о стену над головами хороводников.
        - Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось? - безо всякой задней мысли спросил я.
        Кукушка ткнула дулом маузера мне в лоб. Я зажмурился.
        - Нет, не могу, - кукушка судорожно прятала пистолет, и крупные зеленоватые слезы катились по рыжим перьям ее лица. - Идиот! Идиот и подлец! Следующий раз думай, кого и о чем спрашивать. Хотя какой теперь уж следующий раз.
        Кукушка судорожно и страшно начала куковать. Она куковала без остановки, глядя на меня страдающими глазами, из которых катились вниз огромные слезины. Хоровод несся. Официанты лихо меняли скатерти, успевая щипать за подвижные ягодицы горячих гостей. В одном окне бушевала гроза, и яростные, прозрачнейшие струи низвергались с широких, темно-синих листьев сирени. В противоположном окне поблескивало стеклистое весеннее утро, гравий издавал запах моря и слышался приглушенный туманом собачий лай. Лишь в дверном проеме висела пропахшая шашлыком, бензином и сеном, душная подмосковная июльская ночь.
        Я лучше всех понимал, что кукушка не прекратит куковать, пока не остановится хоровод, хоровод будет нестись, пока я не покину бара, я не тронусь с места, пока жена моя не достигнет оргазма, а она не получит его, пока кукует кукушка, сбивая ее с ритма и отвлекая от глубочайших и судорожно причудливых, бесконечно интимных ощущений.
        И что я мог тут поделать? Скажите, что? И это мое бессилие наполнило все иной радостью. Влажной, свежей, несказанной.

ТАЙНА ТРЕТЬЕЙ ВОДЫ
 
        Парафренный синдром – сочетание фантастического бреда величия с бредом преследования, воздействия и разнообразными явлениями психического автоматизма. В клинической картине преобладают идеи величия, мирового могущества, обычно формирующиеся на фоне приподнятого настроения.
        Справочник практического врача.
        Том 2. Составитель д.м.н. Бродулин.
        Если человек бесится во мраке, то хоть и называется мракобесом, это ничего.
        Народная мудрость
 

        Иногда очень полезно задуматься о социальном статусе. Не обязательно о своем собственном, так об этой штуке вообще. Ведь как бывает, пойдешь, к примеру менять пять последних фальшивых долларов, а попадешь на подиум. И вот стоишь ты на подиуме в очень приличном белом костюме, принимаешь премии да награды из перламутровых лапок выщелоченной девы, расслабишься на миг один, отпустишь на секунду чувство реальности, и вот уже пляшешь на той же сцене, совершенно голый, неистовую джигу, и в правой руке у тебя бутыль зубного эликсира, а в левой горячий утюг, или Шишь Брянский, или портрет Дориана Грея. Как получится. Трудно заранее предсказать. И главное, что, пока ты там пляшешь, статус твой социальный меняется, как бешеный, завися от чего попало самой разнузданной и наглой зависимостью. А бывает, напротив, лежишь на диване и смотришь на двух мух, на тебя, в свою очередь, смотрит круглыми, бездонными бандитскими глазами перекормленный кот. Кот – и кот, не в коте гвоздь... а вот социальный статус...
        Звонок. Иду открывать.
        – Кто там?
        – Сантехник.
        – А на кой?
        – А надо!
        – Уходи, сантехник, ты мне не нужен.
        – Откройте, пожалуйста, я честно сантехник, а не бандит. Вот справка.
        – У меня есть кот. Он кот и бандит. А ты сантехник и бандит, это как две шляпы на одной вешалке.
        – Я одна шляпа, точней, я сантехник. Я пришел поставить вам новый смеситель.
        – У меня есть старый смеситель, и я его люблю. За новый придется платить, а я этого терпеть не могу.
        – Это бесплатно, от патрона, по мандату и разнарядке, в связи с возрастанием вашего социального статуса.
        – А чего это он возрос?
        – А мне откуда знать. Социальный статус зачастую зависит от нашего поведения самым причудливым образом.
        – И что теперь?
        – А то, что вам по статусу необходим новый смеситель. Вдруг кто из ваших новых, по статусу положенных знакомых зайдет и увидит старый смеситель, когда у всех у них новый, незадача будет.
        – Да, ты прав, сантехник, входи!
        Сантехник вошел и весело, с прибаутками поменял смеситель. Аппарат был и в самом деле нов принципиально. В центре он имел душевой кран, вокруг которого располагались, в виде брабусовой звезды, не два, а три вентиля для разных вод. Сначала я подставил руку под горячую воду, потом под холодную, потом под третью... Ощущение от новой воды было не менее острым, чем от любой из старых по отдельности, однако принципиально иным.
        – Любопытно, – заметил я, – только зачем третья вода, когда я отлично обходился двумя.
        – Когда-то вы отлично обходились без СКАЗИ-контроллера, а то и без ДОЛБИ-СЮРРАУНДа.
        – Но эти предметы приносят ощутимую пользу.
        – Вы уверены, что в полной мере ощущаете пользу от ДОЛБИ-СЮРРАУНДа?
        Я задумался, припомнив, что в прошлую пятницу был оштрафован за использование СЮРРАУНДа в неурочное время.
        – И кроме того, – продолжал сантехник, – никогда не знаешь, как изменится твоя жизнь в связи со скачком социального статуса.
        – А она изменится? – насторожился я.
        – Мне-то откуда знать? Мой социальный статус так низок, что не скачет вовсе.
        – Сегодня ваш статус, мой дорогой, необычайно высок. Вы сегодня у нас евангелист новых технологий. Посему позвольте вам предложить традиционные полпинты этанола. Я даже завидую той легкости, с которой вы встраиваете свежие фишки в брутальную реальность. Я вот, к примеру, за попытки обновить куда более тонкие сферы лишь по ушам получаю.
        – Я бы на вашем месте не завидовал.
        Сантехник быстро съел этанол и был таков. Я сел на диван и потрогал кота. Коту было уютно. Мне нет. Жизнь моя страдала избытком новизны. Я решил пройтись.
        Снаружи оказалось слишком ярко, и небо навесили чересчур высокое. "Надо искать человека, – подумалось мне. – Надо искать человека, который не боится скачков социального статуса, причем такого, чтобы с ним было не страшно". Такой человек нашелся сразу, словно кто его нарочно подсадил.
        Человек имел гриву хищника, дионисийский фас и набоковские, слегка припухшие снизу веки; рубашку носил мятую, поверх великолепно отглаженных брюк. Носков на нем не было, только сандалии. Двумя пальцами левой руки он держал початую бутылку пива "Крушовица". Стоял человек слегка склонив голову набок и подавшись торсом назад. Такая поза олицетворяет обычно глубокомысленную порочную гордыню и каиново знание жизни. Звали его Жора.
        В школьные годы Жорин социальный статус достигал невиданной высоты. Еще подростком он угнал тепловоз, а позже сознательно приобрел массу порочных пристрастий, дабы ощутить специфическое биение жизни. С полученными страстями Жора вел борьбу с переменным успехом, в ходе которой его социальный статус колебался с совершенно немыслимой амплитудой. Опознав Жорину нужность, я вмиг возобновил знакомство.
        Мы шли по хрусткой, пыльной, словно высохший кротовий хребет, улице. С двух сторон, изгибаясь, ребрами торчали дома. Птицы пролетали над нами, каплями горящей пластмассы из детства, так же прямо и ритмично, с тем же звуком.
        – И на какую глупость ты теперь тратишь время? – осведомился Жора.
        – Роман пишу. Исторический. О Ричарде Львиное Сердце.
        – По-моему, на эту тему уже высказывались.
        – Я пока нет. Представь себе, среди плоских ублюдочных холмов, на фоне редких дохлых кустов и горелых вонючих лачуг сшибаются два сверкающих, цветных массива тяжелой конницы. В пылу сражения разгоряченный рыцарь, соскочив с коня, насилует вражеского кавалериста, совершенно не обращая внимания на переизбыток вокруг смертельных опасностей. При этом они гремят, как пустые ведра. Закованный в броню конь Ричарда, которому звук пустого ведра напомнил родимое стойло, спешит покрыть кобылу потерпевшего. Горячий рог и стяги Альбиона.
        – Флиген он зе риген, – заметил Жора, кисловато сморщив пол-лица.
        Мне стало обидно. Тем более что доля правоты в его рецензии была.
        – А ты чем занят?
        – В мессии подался.
        – Нынче и Саул... – заметил я.
        – Сам ты есаул. – Жора взглянул на меня, как Статуя Свободы на Робеспьера. – Повсюду добродетели, как палую листву, сбирают в кучи, жгут. Порок в объятьях наслажденья спит, завернутый в фольгу или газетку, а защищавший Родину герой, от этого премного пострадавший, не может пива иностранного купить.
        – И ты сюда несешь благую весть?
        – Кому благая, а кому серпом по ятрам.
        – И что за весть?
        – Всё та же, тут реформы ни к чему, а тему развивать – пустое фарисейство.
        – Тогда, выходит, всё уж принесли.
        – Моя задача состоит в ином: взор населенья обратить на принесенное и отойти в сторонку, поскольку если в ком чего проснется, то лучше рядом уж не мельтешить.
        – Опасная работа, и трудна, скорей всего.
        – Еще бы не трудна... Вот оттого-то я тяжел и странен, подвержен всем порокам, одинок, с утра стою вон у того ларька немым укором тяжкого бесстыдства, с усмешкой гаденькой и пивом иностранным.
        – Задумано неплохо... Акция, перформанс, культура актуальная...
        – Не знаю. Ведь раньше было как? При минимальном даре мессианском несложно было толпы поиметь. А где сегодня толпы? В Лужниках! Да бог бы с толпами, я не люблю скопления народа. Хотя бы братство, в два десятка душ. Да где там. Ведь потенциальный брат, он институтов накончал, падлюка, к нему теперь с боков не подойдешь. Он, гад, ведет свою телегу гладко, с красивыми словами в падежах, а ход моей коряв и неуютен, поскольку вдалеке от большака, ведущего в клоаку, я гоню.
        – Работу вижу, в толк лишь не возьму...
        – Откуда же берутся балабасы? Так это просто. Ты на птиц небесных посмотри. – Жора указал на лужу растаявшего мороженого с окурком в середине. Лужей этой кормилась целая туча мух.
        – Послушай, а нельзя ли мне с тобой сегодня это...
        – Что такое?
        – Поработать.
        – Мелочь есть?
        – А зачем? – Я достал рубля три медью.
        – Бросай на дорогу и пошли.
        Мы шли, пока не остановились напротив клетчатого стеклянного клыка городского банка. Солнце висело в аккурат над его асимметричным шпилем. Видна была даже мачта, к которой оно крепилось. Парадный вход стерег особый охранник. В школьные годы, отличаясь неподцензурной красотой, носил он белый костюм от "Милтонс" и водил мытую шампунью болонку на розовой ленточке. Такие манеры позволяли ему без конца упражняться в боевых искусствах и снискать черный пояс в области тау-джид-квандо. Даже бронежилет и наручники смотрелись на нем не по-хорошему элегантно. Именно в компании этого человека Жора и угнал когда-то тепловоз.
        Завидев нас, охранник предался устрашающему поведению. Жора, несмотря на то, что являлся более крупной особью, принял позу замершей в засаде гиены. Ссутулившись и отведя крестец назад, он выставил вперед левую переднюю лапу с бутылкой пива. Этикеткой вперед.
        – А ну-ка пропусти меня, брателло. Мне со служилым людом надо говорить, – проныл Жора, закатив глаза в лоб.
        – Не велено, – позитивным высоким тенором, с легчайшей гундосинкой, отвечал охранник. – Ты ж третьего дня в валютном отделе нассал. С тех пор не велено.
        – Как же быть мне в такой-то беде?
        – А как хочешь, так и будь. Я к тому ж сегодня шефа с утра не признал. Он бороду сбрил, так я его и не определил. Теперь решит он, что я нарочно, и уволит вовсе.
        – Значит, не узнал?
        – Выходит, так!
        – Ну, это баловство. Вот Вовка Меньшин, тот да...
        – А что такое?
        – А пришел Меньшин давеча домой, глядь, нету жены. Нигде нет, ни в ванной, ни в шкафу, ни на кухне; и картофель на плите выгорел весь. Он под стол заглянул, а она там стоит.
        – Стоит?
        – В полный рост стоит! Усохла, с росту спала и под стол от стыда ушла. А ты говоришь, борода...
        – Ладно, проходи, скажу, что не узнал тебя трезвого.
        В валютном отделе было душно от запаха свежеподнятых денег. Здешний начальник в юности имел мушкетерскую бородку, в две стороны глядящие глаза и мыски ботинков, а также расплывчатую кособокую татуировку на правой груди, БГ с гитарой. С тех пор благообразнее он не сделался. Сейчас начальник глядел в монитор, зажав в зубах пиленый дистрибьютив, на зеркальную гладь которого падали капли пота с высокого светлого лба.
        – Заело чего, начальник? – осведомился Жора.
        – А ты тут зачем? Тебя ж пускать не велено.
        – Тобой, что ли, не велено?
        – Не-а, высшим руководством.
        – А ты низшее?
        – Высшее.
        – Выходит, тобой не велено.
        – Выходит, мной... Посему проходи. Вот прямо перед тобою все повисло. Ума не приложу. Посмотришь?
        – Вот так, – сказал Жора мне, – несгибаемое намерение иметь что либо с тем, кто с тобой этого иметь не желает, втягивает нас в череду поразительных совпадений.
        Жора грузно откинулся в начальничьем кресле, вставил диск, предварительно и виртуозно на него плюнув; дабы окончательно утвердиться в роли специалиста, ткнул клавишу "Энтер" большим пальцем ноги. Начальник повис над ним, как хомяк над норкой, и только время от времени что-то тихо хрустело в его защечных мешках.
        – Ну вот, мне удалось и это, – подытожил наконец Жора свой труд. – Теперь, как только выдашь мне полтинник, ты бонус ослепительный получишь, а в случае ином, сам понимаешь, я в дне грядущем быть уверен не смогу.
        – Быть может, двадцать?
        – Знаешь... – Жора потянул паузу, обозначая начало проповеди... – В те времена, когда я распродавал на органы убитые иномарки, был у нас в финотделе бухгалтер один. Ничем не приметный барбос с лицом каунт-блю-терьера, однако обладавший поразительной способностью складывать в уме числа любой длинны. При этом он всегда почесывал поясницу. Я, испытывая любопытство к любой статье Красной книги, напоил однажды беднягу нещадно, дабы оглядеться в пустыне его души. Оказалось, что в сезон отпусков возил неприметный бухгалтер в Калькутту через Гималаи, не прибегая к услугам гражданской авиации, часы "Полет". Знал, падла, гору в тех местах, на которой сикхи меняют часы на редкой величины оковалок чилима. Часы через все границы вез он в жопе. Чилим, стало быть, тоже. Такой странный был человек. Умер через полтора года от гематом простаты. В прямой кишке нашли у него дореволюционную модель арифмометра. Выходит, что не чесал он спину-то, а ручку сзади крутил, а числа, гнида такая, отнюдь не в голове складывал.
        Чем-то не то растроганный, не то опечаленный, отдал начальник Жоре пятьдесят колов валюты, и был начальнику предъявлен бонус, представлявший собой отличные обои для рабочего стола. Во весь экран стремительная, вся в волосках и ямочках мулатка делала минет породистому белому жеребцу, на котором сидел, выкатив вперед одухотворенные глаза, выпростав туда же руку с шашкой и вонзив коню в бока серебряные шпоры, сам Чапаев. Конь тянул морду в закат, но с места не трогался.
        На улице стало еще светлей! Напротив белого пластикового фасада стоял автомобиль. Новая блестящая "Лада" десятой модели. Машина была чиста, словно ее шестьдесят лет подряд драили зубной щеткой. На капоте жигулей сидела в неестественной, подчеркнуто зверушечьей позе фигуристая дамочка в цветастом трико. Это был фон. От него нас отделял небрежно остриженный в тумбу барбарисовый куст. А между кустом и нами стоял, колыхаясь на ветру, очень грязный полосатый тент. Под тентом на покрытом клеенкой прилавке предлагались дешевые сорта еды. За прилавком высилась белесая в складку старуха, благообразная, вдумчивая, в вязаной синей кофте.
        Жора с разгону рухнул перед прилавком на колени, протянул к старухе молящие ладони и душераздирающе выдохнул: "Матушка! Дай майонезику!"
        .............................................................................................
        – Надо же, – размышлял я вслух, вертя в руках банку с майонезом. – И милосердие иногда стучится в их сердца. Кстати, вот еще интересный факт. Был у меня товарищ один, Костя Офшорников, так он никогда в жизни не видел жуков. Не то чтобы они ему не попадались, напротив, они вокруг него кишмя кишели, пользуясь Костиной слепотой. А Костя этот факт отрицал. Он вообще в шестиногих не верил. Четыре ноги, это устойчиво и солидно. Двумя твари жертвуют ради способности к ремеслу. Шесть же – излишество. Кроме того, цифра нехорошая. Когда я клал перед ним на стол здоровенного американского таракана, Костя видел только голую столешницу, злился ужасно и угрожал мне огнестрельным оружием.
        Жора взял у меня из рук майонезную банку и с размаху швырнул ее в стену. Плеснули белые медленные брызги. Женщины и дети шарахнулись во все стороны. Кое-кто даже перекрестился.
        – Вот, – заметил Жора, – лишь в такой миг вспоминают они о Господе.
        – Неплохо. А воду в вино ты часом не умеешь обращать?
        Жора неожиданно снова плюхнулся на колени. Теперь передо мной. Закатил безумные глаза и возопил.
        – Господи! Хоть каплю бы дара такого.
        – Извини, – ответил я мольбам. – Даром обеспечить я тебя вряд ли смогу, однако могу познакомить с людьми, такой способностью наделенными или, по крайней мере, знакомыми с теми, кто наделен.
        – Это где ж такое?
        – Неподалеку. "Веселая Ямайка" называется заведение. Там еще водку в попугаях подают.
        – Это как же так?
        – Очень просто. На хрустальной жердочке с фужерной ножкой сидит, запрокинув голову, попугай. В желудке и зобу у него водка. Грамм пятьдесят влезает. Берешь попугая, опрокидываешь в рот, потом отпускаешь. Он летит на кухню за новой порцией, а когда пора, приносит счет. Причем крайне редко ошибается. Он-то лучше всех знает, сколько ты выпил.
        – Как же их научают такому?
        – Методы дрессировки самые бесчеловечные. Птиц до полусмерти запугивают горящей говядиной. Ну да и бог бы с ними. Тут вот какое дело. У меня социальный статус скакнул, и мне третью воду подключили. Ты не просветишь, на кой она нужна, эта третья вода.
        – Ты в холодной воде мыться любишь?
        – Да нет.
        – А в горячей?
        – Тоже не особо.
        – Ну вот.
ПАРОВОЗ "ЖЕЛАНИЕ"
Рассказ Вадима Калинина
Вадим Калинин – поэт, прозаик. Родился в 1973 году. Учился в Лесотехнической академии по специальности "ландшафтная архитектура", работает дизайнером в сфере рекламы. Один из основателей (1989) Союза молодых литераторов "Вавилон". Публиковал стихи и прозу в журналах и альманахах "Вавилон", "Соло", "РИСК", "Митин журнал", "Авторник", "День и ночь" и др. В 2002 г. в тверском издательстве "Колонна" вышла книга прозы "Килограмм взрывчатки и вагон кокаина". Выступал в качестве книжного графика издательства "АРГО-РИСК" (книги Г.Сапгира, Н.Горбаневской, Н.Искренко, Д.Шраера-Петрова и др.). Лидер рок-проекта "Радио Электронное Подавление". Живет в Мытищах – городе-спутнике Москвы.
      Страница в Интернете

        – Это выглядит крайностью, – заметил я.
        Она отвечала, что для выживания всего непримиримо новаторского необходим определенный экстремизм. Последующие поколения, полагала она, войдя в колею и разнежившись, сочтут обычай предков варварским и отдадут честь его символизму разве что символической маммэктомией, – возможно, декоративным шрамом или косметической отметиной. Неважно, все преходяще.
        Джон Барт. "Химера"
        Прикрывая двумя указательными пальцами соски обнаженных грудей, Лена Герц глядела на порывистое горькое биение мокрых листьев сирени, отраженных в мутном стекле бутыли с "Массандрой". Я любовался Леной, не испытывая влечения. Ощущал я лишь позыв рассказать что-нибудь, ощущал позыв этот верхней частью спины. Сладкое холодное покалывание. Дима, напротив, чувствовал тянущую, поющую похоть, выпуклые глаза его мутнели, речь уже десять минут тому назад свелась к потоку проникновенных междометий.
        Мы сидели на чердаке заброшенного дома в Тайнинском. Один скат крыши полностью отсутствовал, и нам была видна проселочная дорога, заросшая река, над которой висели серые, лишенные коры остовы деревьев. Парило солнце, шел дождь, со стропил капало вниз на разбухшие сосновые доски, на ярчайшую агрессивную зелень, на Ленину грудь. Архетипическая парниковая чувственность. Я взял бутылку с портвейном, приведя этим жестом в движение Ленины зрачки.
        По проселочной дороге на завидной скорости мчался джип, внутри которого пели о какой-то счастливой нации. Из переднего окна машины высунулась наружу бритая голова и показала Лене багровый, с белым налетом язык. Джип тряхнуло на кочке, голова стукнулась нижней челюстью об край приспущенного стекла, и откушенный язык упал на мокрый оранжевый грунт. Джип умчался. Тёмно-синяя ворона подхватила язык, взлетела повыше, дала три осмотрительных круга и опустилась на стропила прямо над нами, где проглотила, наконец, добычу.
        – Ты вчера был у Тани Мингазовой? – осведомилась Лена, стараясь отвлечь меня от бутылки.
        – Не-а, – ответил я, давясь тошнотворной сладкой субстанцией.
        Ворона вдруг как-то странно, взахлеб каркнула и упала кверху лапами на Ленину юбку. Лена подхватила птицу руками, подняла исполненные сострадания и ресниц глаза и произнесла: "Мальчики, у кого-нибудь есть фонендоскоп?".
        У меня фонендоскоп был, однако я промолчал, памятуя об известной неопрятности вороньего племени.
        – Неправда это. Есть у него. – Дима всерьез намеревался обрести расположение девушки, предав друга.
        Я, бледно-сиреневый от стыда, полез в рюкзак и отдал прибор в белые, пухлые ладошки с короткими коническими пальцами. Лена слушала птицу с генетически обусловленным профессионализмом. Предки ее в девяти поколениях практиковали отоларингологию.
        – Сердце бьется, но страшно медленно, – наконец подытожила она, – Очевидно, отравление опиатами. Понакупят джипов торчки.
        Еще раз, окинув взглядом умиротворенную птицу, девушка бросила ее вниз, в шевелящуюся траву под стенами.
        – Так был ты вчера у Мингазовой Тани? – повторила она вопрос.
        – С чего бы это?
        – Был он там. Еще как был. – Дима допил бутылку и теперь упивался предательством.
        – Что лавр и флейта, – заметил я, – рядом с интимнейшей сладостью ощутить всю колоссальную подлость свою.
        – В таком случае рассказывайте, молодой человек, рассказывайте, – Лена достала из пластмассовой сумочки ещё одну пыльную бутылку и пристроила ее между грудей, сложив поверх получившейся инсталляции руки.
        Соблазны вошли в резонанс, ораторский позыв в спине достиг апогея, и я сдался.
        – Если уж кое-кого так забавляют истории чужих страданий, то я готов доставить вам наслаждение и поделиться подробностями вчерашнего моего визита...
        Первый визит мой к Мингазовой Тане
        Помимо желаний наших, венцом которых станет когда-нибудь чавкающий экстаз обретения, есть иные страсти. Чувствуя такое влечение, ты всегда в курсе беспощадной его бессмысленности. Ведь даже получив искомое, не испытаешь ничего, кроме ледяного разочарования, способного вызвать химическое отравление души. Так в детстве съел я однажды целую банку геля для увлажнения кожи, привлеченный его янтарным мерцанием в луче июньского солнца, отраженного в матушкином трюмо. А после провел больше месяца в хандре, сраженный черной диспепсией.
        Случаются женщины, при первом взгляде на которых не испытываешь совершенно ничего, а потом оголтело живешь с ними, не замечая, как проходят годы в густом и теплом, винно-медовом экстазе. А бывают другие, противоположные, страсть к которым вспыхивает электросварочной пушиной, едва не вызывая ожог лица, но именно эта опасная для жизни мощь желания и мешает союзу. Такова была восхитительная Гретхен, мотивировавшая отказ принадлежать мне опасением, как бы вирусы гепатита С, живущие у нее в крови, не прогрызли презерватив. К этому же роду относилась и лиричная Дарья, поразившая меня сообщением о том, что в момент изъявления страсти я размахнулся и ударил ее об асфальт, держа за полные, млечной белизны щиколотки. С Танюшей вышло не лучше, но в ином ключе.
        Вечером фантастически жаркого трудового дня спустился я в подвал Учебно-Производственного Комплекса в мастерскую. Там и увидел Таню. Она стояла, нагнувшись вперед, в столь любимой Ван-Гогом позе жницы, над шестиметровым рекламным щитом и поливала его белой нитроэмалью из аэрографа. Прозодеждой служила ей вишневая мини-юбка и белая полупрозрачная кофточка. Таня по свойственной ей рассеянности забыла включить вытяжку, и в прогретой до сорока, как минимум, градусов комнате стоял губительный, серебристый, ацетоновый смрад. Я бросился к рубильнику вытяжки, девушка обернулась на шум, слишком глубоко вздохнула при этом и упала мне на руки, лишившись сознания. Запах ее тела заглушил ацетоновый кумар, и я понял, что сражен.
        Я отвел ее домой, слабую, бледную, содрогающуюся от рвотных позывов, по пути приобретя бутылку сухого вина, по слухам, полезного при химическом отравлении.
        Мы сидели рядом на диване, глядя друг на друга, без лишних слов. Она от химической безъязыкости, я вследствие припадка приапизма. Чем больше я вожделел к ней, тем меньше было во мне решимости. Но все-таки я решился и положил руку ей на грудь. Она слабо засмеялась, я отдернул кисть.
        – В чем дело? – спросил я.
        – На моей огромной, шестого формата груди эта крошечная интеллигентская ладошка... Извини...
        Я вскочил. Совершенно непобедимая обида заставила меня собраться и очень быстро уйти восвояси. Вот и все.
        Лена ржала совершенно неприличным образом.
        – Смешно? Давай сюда портвейн, сисястая, – я обиделся не на шутку.
        – Какая была грудь? – осведомилась она.
        – Да уж позабавней, чем у тебя.
        – Какая была грудь? Правая или левая?
        – Правая... – ответил я, слегка подумав.
        Лена рассмеялась в два раза звонче. Я вскочил, чтобы уйти, но остановился. Потом мнилось мне долго, что заметил я на стропиле, промокшем до странности, совершенно сухие следы вороньих лап.
        Без сомнений, Лена не видела и не понимала моей обиды. А точней, видела и понимала ее лишь в рамках бунта против маммократии. Тут же, дабы не позволить иссякнуть в нас интересу к аппаратам, способным, по крайней мере, теоретически, к лактации, Лена разразилась историей грустной, может быть, даже тяжелой, зато поучительной, яркой и поэтичной.
        Рассказ Лены Герц
        Для вас не секрет, что Таня, как, собственно, и я, короче – мы обе, происходим из семей потомственно медицинских. Мы наследницы ордена змеи и чаши, а в этом причина нашего слегка циничного отношения к естественным отправлениям человека. Такими мы родились, такими были и в самом нежном возрасте.
        Само собой разумеется, что, когда пришла нам пора расстаться с целомудрием, мы, обсудив все возможные пути к этому, пришли к выводу, что акт дефлорации необходимо пройти максимально прямым путем, по возможности не проделывая пируэтов свойственного нашему виду брачного танца. Наивность и чистота наша в этом вопросе заходила далеко. Мы собрали дома у Тани, в отсутствие родителей, вечеринку, на которую пригласили несколько одноклассников мужского пола. Как только все собрались, мы предложили мальчикам себя. Дабы снизить вероятность отказа, предложение мы делали обнаженными. И через несколько минут мы оказались в квартире совершенно одни, так и не потеряв невинности.
        Это событие создало нам репутацию женщин распущенных, склонных к промискуитету, что снизило интерес мужского сообщества к нам почти до нуля. И ко мне, и к Тане, правда, несколько раз приходили юноши. С трудом выдавливали они из себя прямое предложение, однако прямое согласие тут же повергало их в бегство. Нам было уже по семнадцати, и мы оставались невинны, в то время как даже те наши одноклассницы, что не покидали вовсе своих квартир, обесплевились максимум в четырнадцать лет. Положение было критическим, и мы разработали план, верный и лишенный очевидных изъянов.
        Мы вызвали милицию, якобы по поводу изнасилования нашей подруги, а когда милиционеры прибыли, предложили им себя. В целом все прошло успешно, нас качественно дефлорировали резиновыми дубинками. Утром они ушли, увозя с собой стереосистему и аквариум с рыбками.
        А через некоторое время я узнала, что Таня страстно и безнадежно влюблена в своего растлителя. Не обязательно иметь мозг, чтобы понять причины, по которым милиционер не мог сойтись с женщиной, побывавшей в связи со всем его расчетом. Однако страсть глуха к доводам разума. Каждый вечер Таня ждала Его перед отделением милиции, а он всякий раз приветствовал ее ударом кулака в правую грудь. Таня падала в кусты или на клумбу, получая при этом глубокую психосексуальную разрядку.
        Маммомахия продолжалась ежевечерне на протяжении одиннадцати недель. Появились постоянные зрители, занимавшие лучшие места перед отделением за шесть или восемь часов, дабы еще раз все увидеть. Таня приобрела известность в определенных кругах, и кое-кто уже собирался поставить шоу на коммерческую основу. Но вдруг однажды Таня была госпитализирована. Ее увезли ночью, с сильнейшими болями. Причиной была запущенная опухоль груди. Был ли это рак, Таня так и не узнала. Врачи в таких вопросах скрытны. Однако в результате грудь ей ампутировали и, не без моей помощи, она купила неплохой швейцарский протез.
        Так что, Вадим, Вы зря огорчились. В соблазн Вас ввел муляж, с позволения сказать – химера, а Танина к Вам неблагосклонность – лишь стеснительность инвалида.
        Что-то творилось со мной, слякоть какая-то, мелкие коготки по спине и неожиданная тяжесть в желудке. Я решил, что если уж придется опорожнить желудок, то лучше проделать это с каким-никаким изяществом. Я лихо вскочил и перегнулся через стропила, якобы желая проверить, как там поживает давешняя ворона. Никакой вороны в траве под стеной не оказалось. Вместо нее на подозрительно сухом, среди всеобщей парной сырости, бревне сидел олдовый, совершенно седой хиппи, худощавый и жилистый, одетый в потертые, коричневой кожи штаны с мехом, грубое пончо с узорами и сабо. Этот вымирающий в наших широтах тип держал в руках матерую деревянную, с резьбой трубку, из которой вверх тянулся сладкий, пахучий дымок. Тошнота моя куда-то делась, я отобрал у Лены пойло, помахал бутылью над задравшим голову персонажем, сладким голосом предложил: "Чендьж?" "Летс джоб..." – ответил хиппи, затягиваясь как можно глубже.
        Случай этот вспомнился мне июльским вечером, в маршрутном такси, когда, бессмысленно и беспощадно усталый, возвращался я с работы домой. Щурясь от наглого розового солнца, я рассматривал маясский барельеф в книге по искусству центральной Америки. Занимался я тогда компьютерной зарисовкой древностей и артефактов. В связи с этим меня и снабдили книжкой с маясскими барельефами. Стела, которую я разглядывал, изображала сцену из жизни некой Леди Шок, супруги человека по имени "Щит-Ягуар", правителя Яшчилана. Эта молодая, неплохо одетая женщина стояла на коленях перед своим мужем и задорно продевала через дырку в языке утыканную гвоздями веревку.
        Сначала я решил, будто вспомнилось мне все из-за мексиканских орнаментов на пончо давешнего хиппи, однако, поразмыслив, понял, что связей гораздо больше и они значительно глубже. В частности, профиль Леди Шок ощутимо походил на профиль Лены Герц, форма ног Щита-Ягуара повторяла обводы двигательного аппарата Мингазовой Тани, а в сложнейшей конструкции головного убора маясской царицы нашел я прототип бутылки портвейна.
        – Вадим, ты, что ли? – обратилась ко мне Лена, словно бы с барельефа, отчего я чуть было не впал в кровавый мистицизм Пополь-Вуха. Однако православное воспитание взяло во мне верх. В частности, всплыла в памяти чья-то заповедь "не оставляй живой ворожею". Я с тоской огляделся.
        Лена Герц восседала на противоположном кресле. Глаза ее горели красноватым светом отраженного вечернего солнца, а ноги укутаны были в хлопчатобумажную, сложной конструкции юбку с узором из крупных ромбов. В центре каждого ромба был крошечный крестик. Я бросил еще один взгляд на фотографию. Ниже пояса Леди Шок была завернута в хламиду с аналогичным узором. Я опять ощутил, что "кремень-кривляка" прикоснулся к моему кадыку.
        – Привет... – услышал я издалека свой собственный голос.
        – Ты, я смотрю, все так же одинок. Все оттого, что никого вокруг себя не видишь. Уткнулся в какую-то жуткую книжищу. – Лена улыбнулась мне приветливо, но как-то слишком профессионально, и я, от греха, захлопнул книгу и убрал ее подальше в рюкзак.
        – И вовсе не одинок, – оскорбился я, – У меня жена, два десятка приятелей, трудовой коллектив.
        – А чем занят? Или тайна?
        – Какая уж тут тайна. Рисую за гроши древности да артефакты для одного кельта.
        – Так уж и за гроши, по тебе не скажешь...
        – У нас как, больше артефактов, больше грошей... – Я как-то совсем перестал понимать, чего она хочет. Что может быть интимнее источника дохода, когда три года не виделись.
        В итоге мы оказались с Леной на длинном откосе Яузы, вооруженные двумя бутылками вина. Перед тем, как сделать первый глоток, Лена достала из сумки какую-то зеленую бумажку, похожую на расчетную единицу игры "Монополия", порвала ее в клочки и бросила через левое плечо, по ветру.
        – Вот ты говоришь, – пропела она, – жена у тебя, приятели... И что, эти люди участвуют в твоих, с позволения сказать, духовных метаниях? Ты ощущаешь с ними эмоциональный резонанс?
        – А его надо? Резонанс – первый враг инженера. Лучше расскажи, что это за дрянь ты порвала?
        – Видишь ли, – ответила Лена, – я состою в церкви Веселого Иисуса, при отделе контроля греха. Это был талон на грех. Точнее, на разовое пьянство. Зеленые талоны на алкоголь, розовые на секс, голубые...
        – А профессия твоя какова?
        – А это и есть моя профессия. Получаю талоны по одной цене, а после распространяю среди паствы по слегка иной. У нас прихожане – люди все больше приличные, обеспеченные. Веселый Иисус своих людей без гроша не оставит. Поэтому никто и не скупится оплатить право на грех. У меня во всем отделе лучший выход, к осени еду в Америку, на стажировку. Хочешь, бросай свои глупости, идем к нам в отдел. Как я в Штаты отвалю, мое место займешь. Возьми адрес.
        – Я подумаю, – мне стало вдруг легко и радостно. Сразу захотелось перевербовать Лену в какую-нибудь устоявшуюся конфессию. Синтоистку из нее сделать? Хотя нет, ей резонанс нужен... Тогда ислам. – Кстати, как там Танька?
        – Мингазова? Страсть твоя нездоровая? А с ней всегда одно и тоже...
        Второй рассказ Лены Герц
        Дело в том, что соблазнивший тебя швейцарский протез не вырос сам. Обошелся он чуть ли не в половину стоимости Танькиной квартиры. 
        Обнаружив свою дальнейшую асимметричность, Татьяна долго не могла осознать до конца сложившееся положение вещей. Если человек вроде нас не может чего-нибудь до конца осознать, он старается просто приучить себя к неосознаваемому, дабы впредь не вызывало оно зубовного скрежета. 
        Из этих побуждений Танька проводила каждую ночь перед зеркалом в женском туалете больницы, разглядывая собственный торс. На ту беду в мужском отделении травматологии кто-то бросил в унитаз осколочную гранату, и молодые люди вынуждены стали посещать женское заведение.
        Так вот стояла она однажды, перед зеркалом, когда кто-то положил ей на плечи свои ладони.
        Молодой человек, сподобившийся так поступить, представлял собой явление неординарное. Будучи всего лишь капитаном милиции, он иногда сам удивлялся собственной обеспеченности. Был он молод, романтически настроен и оттого сильно кривлялся. Ездил на двадцать первой Волге густого черного цвета с суперсовременной механической и радиоэлектронной начинкой, на шее носил вместо галстука резиновый шнурок-удавку, а на пальце серебряный перстень с опалом, под которым прятался мощный конденсатор. В больницу он попал с навахой в черепе, отчего некоторые отделы его мозга работали халатно.
        В частности, он уговорил Татьяну сделать на оставшейся груди спиральную татуировку. Он же подарил ей протез, а потом целый месяц питался йогуртом. Насчет интимных отношений образовавшейся пары я скажу лишь, что были они причудливы и многообразны. Однако с первых же дней семейной жизни Танька без конца жаловалась мне на дефицит в ее жизни постельной брутальности. При характере и роде деятельности сожителя изменить ему она жутко боялась. Я сочувствовала и уговаривала ее завести любовника. Она же страшно, глубоко молчала в ответ и продолжала ходить в зоопарк смотреть на павианов. На прямые ее просьбы быть жестче и грубей он отвечал разве что букетом особо замысловатых пионов и какой-то гипертрофированной, агрессивной галантностью.
        Он всегда успевал выскочить из автомобиля первым и открыть перед ней дверцу, чем извлекал из Таньки поток мутной рыночной брани. Она пыталась объяснить, что такая опека заставляет ее чувствовать свою ущербность, и тыкала пальцем в протез, на что он реагировал отвратительно нелепо: брал ее на руки, и визжащую, упирающуюся, рвущую ногтями что попало, тащил пешком по лестнице на четырнадцатый этаж. 
        Разумеется, это безобразие без конца продолжаться не могло. Однажды Танька, видя, что сожитель ее не спешит вылезать из машины, решила, по глупости, что он, наконец, хочет доставить ей удовольствие, но не тут-то было. Оказалось, что автомобильная дверца с ее стороны не открывается вовсе. Когда, насладившись победой, он открыл таки замок, она произнесла фразу, которая, по ее расчетам, должна была непременно катализировать в нем вспышку агрессивности и которую она формулировала несколько месяцев. И, представь себе, у нее получилось. Он зарычал и грохнул тяжеленной бронированной дверцей прямо ей по руке. В ужасе от содеянного он сильно прикусил себе язык и, пытаясь вызвать врачей, мог только мычать в телефонную трубку. Танька заперлась в ванной, он с кровавой пеной на губах бегал по знакомым и в итоге оказался в кризисном центре, потерял работу и, реабилитировавшись, уехал куда-то в Казахстан. У Татьяны начался абсцесс, и она лишилась руки. Правой руки, если ты не понял.
        – А где Танька сейчас? – поинтересовался я.
        – А где ей быть, живет с каким-то майором.
        Я написал Лене адрес ближайшей мечети на вырванном из книжки листке с фотографией Леди Шок, допил вино и поспешил домой по темным улицам дачного района, ссутулившись и озираясь по сторонам.
        – Вот такой вот кошмар, – подытожил я, откинувшись в кресле перед Макинтошем, во весь монитор которого развевался Веселый Роджер.
        – Забавная история, – отозвался верстальщик, работавший со мной в паре. – И поэтому ты не хочешь поехать со мной на юбилей к силовикам?
        – Именно поэтому.
        – Зря ты так. Я вот ездил заказ сдавать, прямо в логово. Душевные ребята. В тире стреляли, хотели мне "Макаров" подарить, с разрешением, я отказался, и так себя пьяным опасаюсь. В итоге плеер подарили конфискованный. В нем сейчас батарейка села, так я всю Москву обежал, не нашел такую.
        – Ну и я о том же. Не люблю по всей Москве бегать.
        – А я думал, тебе люди необычные нравятся. Там таких много. Вот Костик, например. Раньше на выживание гонялся, сейчас у них работает. Недавно на спор Рижскую эстакаду на ста семидесяти прошел, с завязанными глазами.
        – И чего, когда он эту эстакаду проходил, ты с ним рядом сидел?
        – Да нет. Он же пьяный был в жопу.
        – Ну и я готов восхититься подвигом с галерки.
        Грохотнуло тупым по металлу, и в комнату ворвался возбужденный представитель силовой структуры.
        – Всем одеться и на выход, – заорал он. – Поросячка стынет.
        – Какая такая поросячка? – поинтересовался я, ощутив на спине струйку холодного пота.
        – Водка, – ответил силовик, и, улыбнувшись, спросил: – Феня чужая? А на хрена тебе пиратский флаг в телевизоре?
        – Так пираты же мы.
        – Костик! Легок на помине! – просиял верстальщик. – Чего с дверью сделал, придурок?
        – Ладно тебе, – Костик покраснел, то ли от смущения, то ли от перепада температур, на улице стоял февраль. – Сейчас на место повешу. И то, на кой вам дверь, когда мы есть?
        – Вы сегодня недееспособны станете, так что сделай, как было. 
        Костя строил статус-кво, а я составлял в голове план побега. Наконец все заняло подобающие места, и он снова появился в комнате.
        – Я, кстати, только что про тебя рассказывал, – возобновил беседу верстальщик. – Не хочешь свой коронный показать?
        – А гвозди есть? – осклабился Константин.
        Получив гвоздь, он двумя пальцами приставил его к дверце шкафа и надавил на шляпку языком. Гвоздь исчез в доске. Константин дважды лизнул зачем-то место, куда вошел гвоздь.
        – Смотри, он и дырку зализал! – усмехнулся верстальщик.
        Я изучил дверь, даже полировка была цела. Константин высунул по-собачьи длинный темный язык и, сжав его двумя пальцами у основания, свободной рукой извлек из языка гвоздь.
        – Значит, шляпкой вперед. Наверное, больно. Я бы ни за что не смог.
        – Одиннадцать лет тренировки, – смотрел снисходительно на меня силовик. – Сначала иголки от шприцов. Дальше – больше.
        "Язык... – подумалось мне. – Сейчас начнется". Я направился в коридор.
        – Обоссался пират, – бархатно констатировал верстальщик.
        Оказавшись в коридоре, я не пошел в туалет, а вместо этого исчез через открытую, как я и полагал, дверь. Спустился на пятках ниже этажом и вызвал лифт. В лифте я выдохнул скопившийся во рту медный воздух. Случился первый этаж, открылись двери, и сразу что-то холодное жестко ткнулось мне в лоб. Подняв глаза, я обнаружил, что это действительно дуло.
        Меня вывели, заломив за спину руки, и усадили на заднее сидение несвежей "Ауди", на левом крыле машины имелась вмятина размером ровно в человеческий лоб. Спустились Костя и мой напарник. 
        – Неприятные вы, однако, люди, – пробурчал добродушно Костя. – Без чувства, без рассуждения. Вы дружбу-то вообще понимаете?
        Автомобиль взвился с места и на двух левых колесах вылетел через подворотню на шоссе.
        В результате этих событий я оказался на юбилее силовой структуры. Люди пили здесь степенно, с мощным строевым ухарством, чавкало монотонное усыпляющее веселье. Хамили, соблюдая субординацию, а пропускать тосты дозволялось лишь имевшим нашивки за ранения. Мне отчего-то совершенно не хотелось напиться, а нашивок у меня не было. Потому, как только первые бойцы возжелали пороху, я сразу же к ним присоединился. 
        В длинном, желтого света, тире я отправлял пулю за пулей в голову фанерного человека в дальнем конце подвала и думал о языке, о гвоздях, об иномарках, о Тане Мингазовой и о Лене Герц.
        Выстрелы оседали в туловище сладостным костным хрупом, а виски под наушниками ощутимо вспотели, когда кто-то положил мне на плечо слабую ладошку. Я отложил пистолет, снял наушники и, наконец, обернулся. Передо мной болталось круглое темно-розовое лицо в квадратных тонированных очках с мощными линзами. Тельце под ним висело грушевидное, в расстегнутом пиджаке и без галстука. Ноги резко сужались книзу, а носки смешных лаковых, неуместных зимой туфель смотрели в две стороны. Вокруг всего этого мельтешили розовые пухлые лапки.
        – Эк вы стреляете завороженно, молодой человек, – сказало лицо, голосом Корнея Чуковского. – Смотрите, не увлекайтесь, а то ведь через дар ваш какая незадача проистечь может.
        – Какая ж такая незадача, позвольте поинтересоваться?
        – А знакомы ли вы с творчеством Александра Грина?
        – Вы имеете в виду "Дорогу в никуда"? Да, читал в школьном возрасте. Однако в наши времена в ту сторону проложен хайвэй, а я, знаете, не автолюбитель. Кроме того, с трудом мне дается перемещение в любом конкретном направлении. Вечно совершаю я какие-то пируэты, сложной конфигурации вольты и циклы. Так уж это утомило... Хочется верить, что прожитый мной отрезок биографии всего лишь подобие автомобильной развязки.
        – А говорите, не автолюбитель... Ладно, вы, я вижу, склонны к одинокому мандражу, что с моей точки зрения не порок вовсе. Посему предложу-ка я вам переместиться в местный архив. Там имеют место быть две дамы, не первой свежести, но все еще ароматные. Таких, как я, женщинам делить природа не велела, вот и послали они меня на поиски кого-нибудь не силового.
        В архиве, на пересечении оценивающих взоров двух одетых в оттенки серого дам, я почувствовал себя книжным червем, глянцевитым и кольчатым, отчего сразу употребил двести пятьдесят граммов коньяку из пластиковой пыльной вазочки, выкинув предварительно в корзину для бумаг стоявшие в ней три цветка бессмертника. В ответ на такое поведение дамы одарили нас разнузданной благосклонностью. Преодолев начальную суетливую эйфорию от быстрого знакомства, мы расположились в сложных и напряженных, свойственных интеллигентской блядовщинке, позах на стоящих углом диванах и завели беседу, потную и похотливую, сопровождаемую глотками, поглаживаниями и переглядками.
        Мой новый знакомый название имел "Юрий". Этот Юрий в юности мечтал о славе мозгового властителя и был когда-то изъят из литературного института за ксерокопирование сочинений автора по имени Вуд Хаус. Однако он не отчаялся, а совсем напротив, поступил в медицинский институт, откуда вышел вполне сложившимся патологоанатомом. За серьезные заслуги в этой области он удостоился полковничьего чина.
        – Жмурей отворяю, – подытожил Юрий и вкусно помял свои булкообразные ручки.
        "Порфирий Петрович, но какой-то тактильный," – подумалось мне, и я поспешил донести свою мысль до окружающих.
        – Бессовестная лесть, – ответил он. – До Порфирия Петровича мне как лосю до мухомора, ведь внутренний мир обывателя открывается мне лишь после его попадания на прозекторский стол.
        От беседы нашей шел тонкий, неясный, но словно бы насекомый запашок. Чувство было, что случилось у нас с Юрием когда-то общее, не подлежащее огласке и притом скабрезно развеселое переживание. Только не встречались мы раньше, и встречаться никак не могли. Дамы подозрительно и с неодобрением принюхивались к нашему мнимому междусобойчику, а при попытке, наконец, склонить их к общению физиологическому разом заверещали "Невермор!" и растворились в прокуренном пыльном воздухе, а мы с Юрием оказались вдруг под мокрым синюшным снегом, по щиколотку в песочно-соляном месиве. Алкоголь уплотнил обоюдную паранойку. Что-то требовало выяснения, вот только что? Поспорили, где выпивать дальше. Побежденный доводами географическими, я согласился на поздний визит.
        Мы поднялись на лифте, неприлично, неласково чистом. За дверью Юриевой квартиры звенела, неотвратимо приближаясь, связка ключей, очевидно, она летела по воздуху, так как шагов не было. Распахнулась дверь, и я увидел пышную красавицу в инвалидной коляске. С правой стороны у женщины этой не хватало руки и ноги. Так он и состоялся...
        Второй визит мой к Мингазовой Тане
        Посреди желтой, бамбуковой комнаты стояли плетеные полукресла и коренастый коричневатый мужчина в широком сомбреро. Вокруг тульи сомбреро лежали фрукты и канапе, а в груди у мужчины имелась дверца, за которой все светилось и блистало от напитков.
        Все выпили и стали лизать соль. Юрий неожиданно, фальшиво до крайности стал изображать пьяного.
        – Что-то мне... очень... – бурчал он. – А вы непременно сидите еще. Не видались давно. Такие понятные вещи.
        Когда Юрий ушел, я жестом осведомился у Тани о сути событий.
        – Юра у меня радиолюбитель. Очень увлеченный человек. В каждом шкафу у него передатчик. А в комнате он держит приемник. Совершенно уникальный приемник. Он его сам собирал. Сейчас он пошел этот приемник слушать.
        – А ничего, что ты меня так прямо во все посвящаешь?
        – А что такого? Да и приятно ли мне всегда самой гостей развлекать? Давай-ка, еще раз слижем, а то я привыкла пьянеть быстро, а сейчас ни в одном, понимаешь, глазу.
        Сказано – сделано.
        – Ну, как ты сам? Где сейчас?
        – Да вот, пиратом сделался.
        – Не опасно ли?
        – Не думаю, и надеюсь, что под черным флагом ненадолго.
        – Пишешь ли?
        – Помалу...
        – И мой вот тоже. И смех и грех?
        Облили сахар в ложке, подожгли. Я с трудом перевел дух, и правый угол комнаты полетел, набирая скорость, кверху.
        – Какой же тут грех, смех, да и только...
        – Не скажи. Писанины сейчас и без того кругом много. Сколько времени, сил на ерунду эту уходит, да и денег тоже. И пишут ведь преимущественно о людях. А зачем, скажи мне, кому-то знать подробности чужой жизни? От этого может быть зависть, а из зависти поступки всякие нехорошие. И скажи честно, ты сам-то книжки очень любишь? Или просто писателям завидуешь?
        Я отчего-то задумался. Это показалось мне скверным, и я закусил красной икрой.
        – Знаешь, – собрался я с мыслями, наконец, – во всей своей целокупности это книжное дело напоминает Сиваш, то бишь обширно, мелко и отдает тухлятиной. Есть, конечно, места особые, но смотреть на них отдельно сродни насильственному хирургическому вмешательству. Только ведь не может быть, чтобы ты вовсе не читала.
        – Как же, не почитавши заснуть нелегко. Я себе одну книгу нашла и без конца ее по кругу перечитываю.
        – Это что же за такая волшебная книга?
        – А ты угадай!
        – Уже угадал... – справа от ее локтя, на столике лежал томик "Анна Каренина" писателя Толстого.
        Тут я стал совершенно пьян. Воздух почернел в углах комнаты и стал вишневым и поющим в ее центре, настроение скользнуло вверх, стрелой из детского лука, а возле лица Тани Мингазовой появилось второе лицо, совершенно точно такое же.
        – А где сейчас Ленка? – спросил я у второго новоявленного лица.
        – Где-то в Канзасе, не то мечети строит, не то боко-мару проповедует. Я слыхала, это ты её к магометанству приохотил. – Таня положила мне на коленку свою единственную ногу, а я в припадке чудного безрассудства взял ее за руку.
        – Вот, теперь я пьяная стала, – говорила Татьяна, – как же все-таки весело.
        Я на самом деле совершенно не помню, чем закончилось все безобразие. Я не помню, поехал ли домой сразу или успел выспаться и опохмелиться. Помню, что проснулся утром, в своей постели. На мне сидела верхом моя светлая, худенькая жена. Я рассказал ей всю эту историю.
        – Радость моя, совсем обалдел, – говорила она в конце каждой сцены и гладила меня по лицу крошечной теплой ступней.



КРИЗИС САМОИДЕНТИФИКАЦИИ

Элипс-это круг 
вписаный в квадрат с соотношением, 
сторон три к четырём.
Шульман Роман Лазоревич. Полковник стройбата

Многие уже подохли
От исскуства моего,
Остальные же подонки
Тоже сдохнут от него.
Слегка нездоровый Вадим Калинин


-Так чем же все-таки привлекательны трансвеститы? – задал Вадим вопрос, сидя голым на краю обеденного стола, и счищая монетой некоторые буквы в надписи на дне пластиковой тарелки. В результате его усилий надпись «для холодных пищевых продуктов» должна была превратиться в «для голодных пищевых поуков». Вадим еще раз представил себе этих, алчных, крупных волосатых, жадно пожираемых Катей, «пОуков» и сладко осклабился.
- Так чем же привлекательны трансвеститы?
- Я полагаю сиськами…- ответила неодетая Катя, запихнув четыре пальца в мокрое нутро крупной коньячной рюмки.
- И хуем… - продолжил ее мысль нагой, сидящий на полу, Егор.
- Либо вы, друзья мои, ленивы мыслью и поверхностны в сужденьях,
либо неискренни. Вот если взять например трепетного нежного трансвестита с крошечным, непроявленными вовсе хуем и практически невидимыми сиськами, а в противовес ему мордоворота с елдой как у Пухова и ведерными маркаташками, кто из них окажется для нас привлекательней? Я не берусь сразу ответить на этот вопрос. Хотя полагаю, что при всестороннем обследовании, оба они окажутся нам интересны примерно в равной степени.
- Так чем же они окажутся нам интересны? – Егор преподавал философию в одном из столичных вузов и был охочь до мировозренческих бесед.
- Отвлекитесь от вульгарного физиологизма. Мы и так по уши в физиологических отправлениях. Причудливый экстерьер трансвестита твердит нам о не менее причудливом интерьере. А в интерьере этом ярость и порыв. Например, ты стоишь перед ним гол, как сокол, и прости, но у него есть сиськи, а у тебя нет. Он пошел на это, пока ты - Вадим ткнул неприятно изогнутым пальцем Егору в пах, - мямлил, рассуждал и кривлялся перед зеркалом. Трансвестит сам распорядился взглядом на себя, своим и окружающих. Когда я вижу такого человека, я думаю вот парень, который сделал шаг, и значит всегда готов сделать следующий. И я спрашиваю себя, а что сделал Ты?! – Вадим снова ткнул Егора пальцем в набухающие гениталии.
- Вадик, не кипятись, - Егор прикрыл ладонями уд - Трасвестит это узкий и очень тунельный ход. Вопрос же обладанья сиськами - в первую очередь вопрос самоидентификации. На все ли сто ты уверен, что отождествляешь себя с сисястым человеком. И второе, главное, готов ли ты заплатить достаточную сумму за обретение свойства сисястости?
- Ты не понял. Вопросы финансов и самодентификации очень близко посаженные вопросы. У меня с самоидентификацией все отлично, и поэтому задуматься об оплате сисястости предлагается тебе. Возможно хотя бы наличие сисек поможет тебе отождествить себя с чем нибудь достойным.
- Чем тебе не ко двору моя самоидентификация?
- Тем, что ты отождествляешь себя с гнойным пидором! Скажи мне, Егор, зачем ты себя с этим отождествляешь?
- Вадим, объясни, что скверного в пидоре, пускай даже и гнойном.
- Во первых гнойный пидор – это до пошлости просто. Объявить себя этим - все равно, что отождествиться с бомжом или со слабоумным. На это способен всякий. Оттого никто и не любит гнойных пидоров. Ведь неприятно прослыть соратником человека который полагает себя чем попало. Получается что ты знаком с кем попало. Более того, спишь с кем попало. Бррр…
- Погоди, а не кажется ли тебе, что вместо тебя говорит твоя социальная робкость. Вот не способен ты отождествить себя с непристижным явлением, слаб для этого, и теперь истекаешь соком, под прессом доминирующих в обществе взглядов? А я самообозначаюсь свободно и яростно. И не нужны мне силиконовые символы респектабельности. Я пидор просто потому что я им являюсь.
- На сколько ты уверен в том что являешься именно тем, что мы обсуждаем? Вот я например сплю с тобой, с гнойным, как ты определил пидором. Казалось бы, кто кроме гнойного пидора ляжет с гнойным пидором? Ан нет… Аз есмь маргинальный художник из Мытищь, в силу чего, могу пороться не только с гнойным, крондштадским, или диким усурийским пидорами; я могу часами надраивать шланг престарелому сторожу месной водокачки. И даже если он станет отмахивать мне такт бутылкой пшеничной, обещанной за минет, все это лишь добавит пару приятных штрихов к моему обаятельному имиджу. Пойми, я не хочу сказать, что я дольше чем ты в комсомоле или что отдельные части моего тела крупней,. Я просто хочу спросить, как же это ты, ортодоксально гнойный пидор, пол часа назад азартно и яростно еб мою жену?
- Погоди, но в этот момент ты еб меня. Это многое обьясняет.
- Так значит, пидор, блядь, ты еб меня в нагрузку! – Катя запустила в голову Егора крупной коньячной рюмкой. Егор нагнулся и стекло плеснуло о стену. Сразу вслед за звоном стеклянным зазвонил телефон.
Вадим снял трубку.
- Вадим Андеевич у аппарата! – произнес он голосом стареющего Чайковского. 
- На проводе проффессор Прохор Захаров, фракция «Исследование»… Дроны разрушают периметр, нам НЕОБХОДИМА ваша помощь.
- Я Гея, танцую голая среди деревьев, фракция «Зеленые». С какой стороны?
- С какой стороны танцуешь?
- С какой стороны дроны разрушают периметр? Если снаружи то это чужие дроны а чужих дронов не бывает, а если изнутри то открой им ворота, пускай уходят в пустыню, нечего дронов жалеть.
- Логично но безнравственно!
- Если уж отождествил себя с цифровым человечком, то будь добр следи за машинностью своей логики.
- Калинин, ты поставил под удар меня и мое Исследование.
- Твое исследование неэтично,а насчет тебя, если бы я тебя поставил под удар, я бы знал что это за удар.
- Калинин, ты AI!
- Да и с очень высоким IQ! Расскажи лучше об ударе, вдруг правда я тебя под него поставил?
- Сначала ты прислал мне СМС про тридцать три масона, а потом решил потопить мою экзистенцию в вагине.
- СМС про столько массонов я никому не слал. – это была правда, Вадим послал Прохору следующий СМС: «Джордж Буш является масоном тридцать третьего градуса, и только он сможет победить Иблиса!». – а что за вагина?
- Вагина явилась вчера около пяти, представилась как Лио Либланд, учинила надо мной минет, и была такова, оставив на столе доллар. ОДИН ДОЛЛАР!
- Как ты думаешь, что все это значит? –Третьего дня, найдя Прохора в бедственном положение Вадим и в самом деле направил ему в помощь некую Наталью Грибоедову. Очевидно ее усилья обернулись во зло.
- Для меня этот доллар означал, что я стал проституткой, и весьма дешовой! Поразмыслив, я решил поднять свой социальный рейтинг. Хотя бы до драг-дилера…
- Что же ты предпринял?
- Я приобрел килограмм сенсимильи, и взялся ее продавать, не выходя из квартиры. А теперь лежу на собственном пороге, говорю с тобой по телефону, и отпускаю наркоманам, вешество, пряча деньги под коврик в прихожей. И не могу это все прекратить!
- Почему же?
- Потому что не могу встать с коврика.
- А ты не подумал, начиная дело, что торговать наркотиками неэтично?
- Подумал… Но я спросил себя: «Прохор, что тебе нужно, париться или денег?» Калинин, я плохой драг-пушер, я хочу чтобы мои продажи упали до нуля. Я готов обеспечить затраты на ваше вторжение всем зеленым достояньем фракции «Исследование».
- Понял. Выступаю немедленно. Обеспечьте проход наших сил через дальние сенсоры.
- К черту сенсоры! – заакричал Прохор в трубку и прервал связь.
Вадим обернулся к Егору.
- Дорогой, что тебе нужно, париться или денег?
- А что нас приглашают в баню?
- В скифскую. – ответил Вадим.

- А что такое скифская баня? - спросил Егор уже на улице, брезгливо погружая ноги в очень рыжий и очень мокрый снег.
- Скифская баня, это когда плохому человеку хорошо. – Вадим подкрутил баки, одновременно подтянув носок.
- Так мы идем к плохому человеку? – Катя поправила очки, со стекла которых упала снежинища величиной с ее кулак.
- У хороших людей не бывает проблем самоотождествления. – ответил Вадим.
- Это еще почему? - проявил Егор профессиональный интерес.
- Потому что хороший человек всегда отождествляет себя с хорошим человеком.
- А с кем отождествляет себя ЭТОТ плохой человек? – Не то чтобы Егор боялся плохих людей, он просто вспомнил что в телефонной беседе упоминались некие «силы», и очень уж ему не хотелось себя с ними отождествлять.
- Беседуя со мной по телефону, он отождествлял себя с двумя взаимоисключающимися сущностями, и боюсь что это для него не предел.
- Так зачем мы к нему премся?
- Потому что этому человеку плохо, и виной тому глубокое чувство. Я полагаю что это любовь. Плохие люди часто проявляют к ней редкое дарование.
- Какого рода любовь? – Егор обожал истории причудливых эротических переживаний. Они помогали ему не замечать вокруг себя изобилие потенциально опасных предметов.
- Он любит одну актрису.
- Так мы идем к художнику?
- Нет, он изобретатель. «Назад в будущее» смотрел? Что-то типа того… Актриса же, по сути своей, башкирка с массой национальных особенностей. Оттого имеет амплуа – мелкая но опасная нечисть женского пола.
- Баба-яга?
- Ну… Недавно она играла в спектакле «Мальчик у Христа на Елке».
- Мальчика? – Егор заинтересовался.
- Нет, Вьюгу!
- Выла?
- Зачем? Плясала… Так вот страсть его созрела, он пришел ко мне и признался в своей любви к ней.
- А чего это он признался в этом тебе?
- Сейчас придем, там тебе все обьяснят… Вадим тянул паузу, пока ему не показалось, что можно больше не тянуть. Так вот, он пришел ко мне, и сказал что мечтает посадить ее в мусорный бак, где-нибудь в районе Мясницкой, да так, чтобы бак был не совсем полон, и ее ноги, в высоких ботфортах торчали бы из ящика вверх.
- Он интересуется мусором?
- Да нет, он просто мечтал слизывать грязь с ее сапог. Я посоветовал ему открыться ей. Он ответил, что вряд ли сможет передать женщине всю полноту переживаний и решил покончить с собой. Поскольку работает он осветителем в том же театре, что она, то и решил Прохор повеситься перед утренним спектаклем, прямо на сцене, на фоне декораций к спектаклю «Колобок». Очевидно надеялся таким образом заитриговать юного зрителя.
- И что зритель?
- Не срослось… Оказавшись среди декораций, потенциальный Колобок случайно озознал себя главным героем спектакля, и вдруг поверил в свои возможности. Он подумал: «Смерть через удушенье, пустое для такого как ты! Катись к ней! И оставайся рядом, пока она не поймет, что ты необходим ей, как хлеб!» Он пришел к возлюбленой вечером, сел на стол, и сидел так четыре часа, проявляя, редкие упорство и выдержку. Наконец Актрисе захотелось спать. Поскольку почивать в обществе малознакомого мужчины у башкиров не принято, она удалилась к соседке, где и заснула. Изобретатель посидел на столе еще сколько-то, и дабы скоротать время полез посмотреть актерский гардероб. Не равнодушный к своему имиджу, воодушевленный dress-изобилием, наш герой облачился наконец в белое тюлевое платье и белые же чулки со швом, на руки надел перчатки с пуговицами, а на шею повязал могучий розовый бант. На часах случилось четыре утра, и он решил пройтись. Зашнуровал высокие свои мартинсы, и забыв про верхнюю одежду вышел на мороз. Какое то время прогулка доставляла изобретателю удовольствие, однако через некоторое время он заметил, что прохожие относятся к его образу с недоверием. И пусть на первых парах это и получалось принять, за обычное отношение быдла, к вышедшему пройтись интелегенту, тем более что к четырем утра процент интелегенции на улицах Мытищ ощутимо падает, но первые пары иссякли, и он вдруг ощутил свою уязвимость. «Меня могут обид еть за вольность моего наряда, - подумал изобретатель, - Как это для них обычно!». Он решил незамедлительно скорректировать имидж. Зайдя к себе домой Прохор повязал вокруг пояса дедовскую шашку, надел на голову фашистскую каску, и в новом амплуа продолжил прогулку. Потом он рассказывал, что в таком обличьи испытал удивительный микс эмоций. То бишь изобретателю, довелось почувствовать себя одновременно легендарным ночным портье и его практически неодетой любовницей во время последней прогулки. Так же где-то, на пол-шишечки он ощутил себя убийцей оных. Стремясь разделить с кем-то эмоциональное богатство, этот человек зашел в ларек и попросил у томной утренней, спортивно одетой барышни пива. Продавщица отошла в подсобку и стала шептаться с кем-то по телефону. Прохор предположил, что она испрашивает родительского согласия на брак с удивительным случайным посетителем. Поскольку сердце его было занято, Захаров решил скрыться от нежелательного брака у кого-нибудь из друзей. 

Накануне, мы с женой, как любая ителлигентная семья, приняли вечерний наркотик, полюбовались крупным медленным снегом за окном, посмотрели фильм Антаниони, и заснули в обнимку. И вот, в шесть утра, разбуженный, я наблюдаю искаженную дверным глазком низкорослую мужскую фигуру в свадебном платье, квадратной каске и с шашкой.
- Что же ты почувствовал в этот момент? – заитересовался Егор.
- Я огорчился. – Ответил Вадим, открывая дверь Захаровского подъезда. – Странно, так тихо, а ведь здесь должно быть пруд-пруди подонков-наркоманов.

Подъезд был пуст и пасторален, у лестничных перил дремал в зимней спячке ничем незащищенный велосипед. Вадим взял его с собой, чтобы придти в гости не с пустыми руками. Они прошли в незапертую квартиру. Кухня была пуста, там колыхались аккуратные белые занавески, пахло снегом и яишницей. Гостиная выглядела не лучше, разве что в телевизоре «Рубин» чирикали позабытые «Звездные войны». Зато в спальне обнаружилось все… Возле стены стояли огромные металические шкафы неведомой электронной аппаратуры, завораживающие своей древностью. Дрожали стрелки индикаторов, матовые блики жили на эбонитовых ручках, в воздухе дрожал острый озон, и ходило вокруг теплое, парное шуршание радиоэфира. Под люстрой на цепи висел закопченый чайник. Прохор сидел за столом и набивал папиросу. Девятнадцать набитых папирос лежали рядком на столе, отражаясь в огромной, с тусклым оранжевым огоньком радиолампе. Маленький черно-белый телевизор стоял перед ним. На экране оного скромно замерли в углу Егор, Катя и Вадим, а на полу, в ценре высокий, скрюченый молодой человек по имени Юра рубил мясницким ножем на лучины табуретку. Лучины он складывал в стоящий под чайником, на толстом слое резины и фольги таз.
- Нарисовались, бляди… - пробормотал Прохор глядя в экран телевизора.
- Идемте отсюда, друзья, - брезгливым дискантом ответил Вадим, - Обывателю телевизор всегда приятней дружеского общения.
- Сначала отнесите на место велосипед.
- Егорушка, не вслужбу, а в дружбу, верни на место машину. Кстати где обещанные наркоманы? – Вадим улыбнулся и прилег на бухту провода на полу.
- Пятеро уже здесь, остальные на подходе. Возьмите джойнт и не мешайте работать, а то сейчас накроет и я не смогу поручиться за качество набивки.

Юра разжег огонь в очаге. Вернулся Егор. Вадим глубоко затянулся, и передал папиросу Юре, Юра Кате, Катя Егору. Взаимопонимание и дружеские чувства, распространяясь от огня, наполнили комнату. Вокруг пришипетывал идиотиком коротковолновый эфир, за окном темнело, плыл снег, в Катиных очках плясал открытый огонь. На стене, прямо под шашкой висел немецкий плакат, на котором в белейшей постельке возле пушистой европейской новогодней елки засыпал круглолицый улыбающийся бюргер-радиолюбитель в наушниках.
- Расскажи-ка мне, Прохор, - начал Вадим беседу, - Зачем ты зазвал нас к себе таким истерическим, странным образом. И почему ты не готовишь чай в кухне на газу, как все обыватели?
- Если я стану приглашать гостей на кухню, то мои родители поймут, что в их отсутствие я пускаю в дом неизвестно кого - Прохор ткнул горячим паяльником в кристалл канифоли и сладострастно втянул ноздрями ароматный дымок, - Телефонным же спектаклем я хотел продемонстрировать свой актерский дар и способности несгибаемого манипулятора. Я показал, что могу замотивировать вас на любой поступок, вопреки снедающему вас истинкту самосохранения. Кстати, не желаете пройтись по заснеженному полю до «Северной ТЭЦ» и взобраться на ее трубу? Говорят она выше всех в Европе.
- У меня есть приятели - альпинисты, работники МЧС, у них потрясающие радиостанции и ледорубы, я тебя с ними как-нибудь познакомлю.
- Не надо. Эти люди ходят зимой в кроссовках и неподдаются ЛСД- терапии. 
- Тогда давай реализуем тебя, как актера. Вчера я закончил пьесу. Она назывется: «Покушение на Бога, Святого Георгия и Эрнста Теодоровича Кренкеля жидомасонов».
- О чем вещица?
- Сюжет таков: три бородатых фигуры в белых одеждах за круглым столом кушают косорыловку. Во тьме вокруг шевелятся силуэты в черных плащах и очках. Силуэтов все больше, они тянут из тьмы скрюченные пальцы, и, когда опасность становится неотвратима, стол возносится ввысь в столбе слепящего света. Занавес.
- Нет, сегодня нужно что-то наподобие «Каштанки»… Сентиментальная прочувствованная история о существе, твердо стоящем на четырех ногах. 
Неожиданно Вадим обнаружил, что в комнате стало больше народа. Он хотел положить подбородок на голову, сидевшей у него между ног жены, но ткнулся лицом в холодную сталь. На месте жены оказалась совсем посторонняя женщина, бледная, худая, в фашистской каске.
- Кто вы, и откуда у вас это? – спросил Вадим, постучав костяшками пальцев по каске.
- Вот, шла мимо, увидела ваши ноги, и, знаете вдруг захотелось между них присесть. А каску я выменяла у Прохора на магнито-оптический привод.
- А где же моя жена?
- Помоему я видела ее в ванной.
- И что она там делала?
- Не могу сказать, в ванной было темно.
Вадим с интересом ощупал молочные железы незнакомки.

- Знаете, - сказала она, - у вас замечательнная жена, и замечательные ноги, а вот у моего мужа серьезная проблема с ногами.
- Что вы говорите?
- Не далее, как сегодня утром захожу в ванную, и чувствую кошмарный запах. Представьте себе, нахожу на стиральной машинке отрезанные ноги моего супруга. Уже крепко подгнившие. Я хотела их выбросить, ан не тут то было. В ванну на руках вбежал муж, и стал кричать на меня, требовать, чтобы я оставила в покое его конечности. Оказывается, он поцарапался в гараже, началось заражение, ну муж и отрезал себе нижнюю часть туловиша, включая брюшину и паховую область. 
- А чего он к врачу не пошел?
- Его в детстве укусил окулист. В общем, отрезанное стало разлагаться, так он, чтобы куски мяса не отваливались, все это запихивает в мои колготки – слезы катились по мучной бледности щекам. 
- А когда ходить надо, или еще чего, -заинтересовался Вадим- он у вас и на работу на руках бегает?
- Нет, он все это хозяйство к себе подтяжками крепит, так и ходит.- незнакомка всхлипнула 
- Когда же все это случилось?
- Сегодня утром, часов в семь.
- Так наверное это был сон.
- Что-вы, под воздействием первитина совершенно невозможно уснуть.

Откуда-то, казалось что из-за окна, или даже хуже того, из-за горизонта, на Вадима смотрели огромные печальные, полные томительного страшного понимания глаза Юры.
- Что ты, Юра, напугался? – спросил Вадим. Ему хотелось утешить, может быть обнять…поцеловать в шею…
- Да нет, что ж тут страшного. Только тепло все очень как-то… и тонко, словно «Дядя Ваня» или «Malediction And Prayer». Плакать хочется чуть-чуть и сыро так, зябко.
Юра поежился, Вадим тоже. За рапахнутым настежь окном и правда пошел тяжелыми каплями серый теплый дождь, смывающий прощальный снег, застилающий мир шершавой картонной свежестью. 
- Как ты сам, Юрий? - спросила незнакомка дрожа связками.
- Ты, - ответил он – ты-то сама как? Трудишься ли?
- Ну что ты… за мной и без того ФАПСИ следит, что ж будет, если я работать стану. А как твоя карьера?
- Все - ответил Юра – уволился. – Не могу больше…
- Драма?…
- Как сказать… Я ведь, знаете, роботов проектировал… Для космоса и так, подводных. А тут Прохор говорит: «Давай муляж бомбы сделаем, кинем в урну мусорную, да милиционеров позовем». Посмотрим на подвиг. Я подвига не разу не видел, ну и заинтересовался. И что же вы думаете, приезжает милиция и привозит с собой робота. Вылитый R2D2 только ушастенький. Послали его милиционеры бомбу из урны вынимать, а сами за углом спрятались. Он ехал, ехал, о бордюр споткнулся, упал. Побежал к нему мужик, поставил его на колесики, он дальше поехал, а с мужика пот градом, потому-что бомба. Приехал робот к урне, а лапкой в дырку не может попасть. Опять мужик к нему побежал, засунул роботову лапку в урну и обратно. Я в бинокль из окна смотрю, а у мужика-то между ног темное. Вот как… Ну и решил я, что не могу (ЧТО не могу). Может и создаст робототехника когда нибудь прекрасного терминатора, но только не теперь. А пока творит она лишь обреченных на страдания смешных уродцев, и я участвовать в их создании не хочу… не знаю почему, наверное потому, что и сам я страдаю, и где-то смешон наверное. 
- Чем же ты теперь намерен заняться?
- А ничем… Все ремесла друг друга стоят… Буду я ленивцем. Лежать в углу и питаться паштетом за семь рублей пачка. Или вот еще любопытный факт. Около ларька у нас стоит ящик от телевизора. В нем прорезана дырка. Ты суешь в эту дырку десять рублей, а потом член… Неизвестно, кто там сидит, но отменные совершает минеты.
- Значит в ленивцы?
- Туда! Одно пугает, прочел я у естественников, что в кишечнике ленивцев живут крупные жуки. Имаго размером со взрослую жужелицу выходит из заднепроходного отверстия животного во время погадок, чтобы спариться и все такое. Кладку они совершают в те же погадки. Когда ленивец обнюхивает помеченые потенциальным партнером места, яйца через ноздри попадают к нему в гортань, а после, прямым ходом в пищевод. Круг замыкается. Так причудливо сплелись жизненные циклы двух совсем разных существ.
- Ты боишься заразиться?
- Так уже! – Юра сунул руку за спину, извлек оттуда крупного черного жука и протянул его Вадиму. – держи на развод.
- Благодарю. – Вадим в стеклянном холоде идиосинкразии принял жука и лишь через треть минуты понял, что тот пластмасовый.
Держа жука в кулаке, Вадим словно слышал ладошкой его шевеление. Вспомнился летний изрезаный подмосковный берег весь в белых лучах, острой осоке и редких размашистых ивах; клеенчатая тетрадь с энтомологией внутри, пятнистая, потому-что в траве, на багровой обложке надпись рукой жены:"Жучки паучки,милые, хорошие все...". Звенящее сожаление о безвозвратно прошедшем пронзило Вадима, словно крючек червяка. "Нужно скорей отыскать Катю, нельзя так, запутался тут совсем, все позабыл. Он окинул девушку и Юру взглядом прохладным но сострадательным, и вышел из комнаты вон.

Катя нашлась на диване, в соседнем помещение, где все еще никем не наблюдались "звездные войны". Точней на диване нашелся Прохор, голова которого по неведомой причине помещалась в алюминиевом мятом тазу. Катя обнаружилась на Прохоре. Она сидела на нем верхом, и ритмично двигалась. Широкая юбка скрывала чресла обоих, и понять совокупляются они, или только изображают совокупление было невозможно. Приподнять же, для проверки, Катину юбку Вадим отчего-то стеснялся. 
Прохор повернул лысыватую квадратную, очкастую голову в сторону двери тщательно растягивая гласные, произнес:
- Обана командор!
- Бессовесная профанация.- ответил Вадим.
- Отчего же?
- Во первых Командор понимал чего ему надо от окружающих. Во вторых я пока что жив, по крайней мере в определенной степени...- Вадим отчего-то смутился.
- Жив, жил и будет жить. – хохотнул Прохор.
- При живом то муже! – гиеной завыла Катя?
- Вы что действительно живете в таком состояние? - Вадим щелкнул пальцем по тазу в котором покоилась голова Прохора.
- Вычту ветер! Действуй! СОС! Тонем! – закричала Катя.
- Это дюзы – очень разумно и тепло сказал Прохор.
- Тао де дзин? – заинтересовался Вадим, и вдруг его осенило –Дзинь! Так тебе понравилось. – он снова щелкнул со всего могущества пальцем в таз содержащий голову Прохора.
- Это дюзы - сказал Прохор. - Мы отрываемся. Сейчас ничего не расслышать. 
- Странно, лыжи, обрыв какой-то – Вадим совсем потерял нить беседы. - Он что с седым якутом себя отождествляет. – воздух распустился морозом и гарью. 
- Ебут бля ебт! Дым… - Катя понюхала воздух и ударила пяткой в наполниный головой таз. – Гагарин!
Прохор закрыл глаза и очевидно потерял сознание. Вадим сходил в ванную и положил на голову Прохора мокрое полотенце. Потом убрал из под его головы таз, опасаясь, что Прохор наблюет его целиком и потонет в содеяном. Катя продолжала нести чепуху и фрикционировать верхом на Прохоре. Что бы подумать в тишине, Вадим расстегнул ширинку и вложил член в рот Кате, встав на кровате в рост. Катя сразу удвоила дезвость своих порывов, и в теплом уютном потоке блаженства Вадим продолжил размышления. «Причем тут Гагарин? – думал Вадим. – Гагарин – пролетающий в ледяной пустоте первопроходец. Он первым понял нечто подозрительно и странно новое. Это новое было настолько велико что люди перепугались. С перепугу они запаяли Гагарина в железную банку и выбросили в космос. Однако в силу своей, ледяной, пропитанной инеем пустоты он смог вернуться оттуда. И тогда люди, пряча за психопатическим восторгом, полаческую похоть, коварно подарили ему плохой самолет… Да… Еще был якут – в этот момент Вадим ощутил что во рту его как-то не спокойно, он ощупал лицо. Оказалось что в рот его размашисто и глубоко ныряет крупный мягкий член – ебут, понял Вадим, что ж, так даже лучьше, когда головка члена слегка раздражает верхнее небо мыслительный процесс неожиданно безупречен. Кстати, вот и результаты сей безупречности. Якут – пионер снежных пространств, и пронзительное белое поле, на котором исчезает крошечная его фигурка… А прямо перед наблюдателем на снегу свежая, корявая лыжня , лыжня, которой почти не видно у ног оставившего ее пионера. Прохор хотел сказать нам об открытии, он же изобретатель… Хотя нет, тут то и кроется тайна открытия, он весь день пытался показать нам, что он кто-то другой, что он не тот, кем был прежде…»
В это время Прохор, совсем уснувший и в следствие этого потерявший интерес для совокупляющейся группы, подкатился, оттесняемый пятью уже телами (3М+2Ж если кому что) и рухнул изумленный на пол. От толчка он проснулся и глянул вверх. Зрелище гнусной, разнузданой оргии породило ледяной ком в его желудки, и он понял, что все это время его честь была в опасности, и что он должен, как можно скорее встать на защиту своей чести. Он нашел в другой комнате, над кроватью шашку и ринулся в атаку на какой-то темный грозный покрытый свирепыми глазами силуэт. Юра, видя, что сейчас погибнет в бою любимый, древнейший в наших краях, трансивер Прохора, схватил того под микитки и наудивленее ловко закатал в ковер. Закатаный Изобретатель, или кем он там стал теперь, словно во второй раз очнулся. Привычного, старого, доброго тела у него больше не было. От шеи и ниже он был скользко рифленым, светлосерым, синтетически нитяным? «Кто?» - прожег его на сквозь страшный выносящий из вселенной весь предметный сор, вопрос. Ужас неопределенности грядущего бытия… Смешной комок сознанья, которым выстрелили из ружья в сонм совокупляющихся когтистых ядовитых теней… Там в хаосе и мраке сочащейся плоти столько кошмарных ролей от возможностей сыграть каждую из которых страх оскопляет сознанье: «Кто?!»… Потому что каждую секунду каждый из нас рискует вдруг просто очнуться рабом, инвалидом… бабушкой: «Кто?!» и еще и еще раз, это беззвучное, абсолютно холодное отчего-то издающее легкий запах вишни: «Кто!?». 
Вадим открыл глаза. У него во рту двигался медленно, как палочник или дерижабль член Егора, собственный его хуй весело прыгал во рту у Кати, к пизде ее прилипился старый друг Вадима по имени Инокентий… Вадим повел глазами. Пятку его жены, страстно причмокивая , облизывала совершенно голая женщина в фащистской каске. «Все!» - подумал Вадим, сперма его ударила в Катино горло, Егор по каким-то признакам понял это, и решил, что не удержится. Кончить Вадиму в рот ему представилось несколько банальным. Он выдернул хуй, стремясь облить Вадиму лицо так, чтобы часть спермы упала на фашистскую каску, однако зацепился за Вадимов нос, и сперма полилась на дорогой сердцам хозяев турецкий ковер на стене. «Ковер!» – крикнул Вадим, пытаясь обеими руками остановить мутный белый поток.
Прохор еще раз окинул взором свое новое цилиндрическое, отливающее серебром тело, и не просто понял, а услышал, услышал и повторил: «Ковер!», - и еще раз, громче и пронзительней: «Ковер!», и еще, и еще, словно все что мог ковер, которым вдруг сделался Прохор, это еще и еще раз утверждать свое существование.
Вадим наконец услышал ответ. Сам Прохор сказал, то что не мог или боялся сообщить о себе окружающим весь минувший день. Он лежал где то в дальней комнате и пронзительно на весь микро-район выкрикивал, что он, Прохор стал Ковром!». «Конечно же ковер! – теперь уже спокойно, окинувшись на подушки, думал Вадим, - Если идентификация себя с чем бы то ни было это точка, то он плоскость состоящая из неисчеслимого, пусть и конечного множества этих точек… Вот подлюка. Круто ему теперь. Надо и мне научиться…» Вадим сосредоточился внутренне присел и разбежался во все сотороны бесконечными мириадами переплетающихся нитей.

Снаружи ковёр напоминал расходящееся во все стороны лишённое перспективы, томительное вечернее поле цветущего льна. Ковёр можно, и даже нужно было, видеть из вне, однако равно можно было находиться во всех составляющих его точках-узелках. Захлебнувшись сладчайшим изобилием возможностей Вадим ринулся сразу во все точки, и стал находиться в них с весенней судорожной страстной оголтелостью. 

Вадим запрыгивал, разбежавшись по корявому заледеневшему перону, на страшную охристо сизую платформу, грохочущего, в ледяной мгле товарняка. Одновременно он открывал глаза под водой в зеленоватой, наполненной солнцем толще Азовского моря в двух метрах под поверхностью и обнаруживал перед собой кожистую мохнатую бухту каната, которая вдруг поднимала голову, превращаясь в широкомордого, флегматичного, китаистого морского змея. В тот же момент Вадим проносился вниз головой мимо квадратных скоб на боку огромного, стоящего на оранжевых старых пантонах неведомого назначения железного шара, посреди Пироговского водохранилища. Тут же на сведённых судорогой ногах он выбирался, в немыслимо тяжёлом, насквозь промокшем, тулупе из заледеневшей декабрьской Москвы реки. “Мы их душили душили!” – визжал Вадим и бросался в погоню по ноябрьским лужам за узкой трёхцветной кошкой, поскальзывался, закрывал глаза, и тут же вставал из салатовой, росистой высокой июльской травы, и шёл до пояса голый, в сторону бледно-оранжевых, в шеренгу стоящих, девятиэтажок на горизонте, унося на плече тоненькую, мокрую и совершенно голую, пахнущую ревенём девушку. Вадим застывал на скользкой тропке, между двух стен осоки, посреди огромного болота, поднимал голову и видел, как в феерверке искр стрывается провод со  стоящей посреди воды высоковольтной опоры. Провод нёсся на него. Вадим стоял парализованый страхом. Провод ударил в грудь. Громовой зуд электрического удара и Вадим ссыпался грудой обугленных костей в подёрнутую мелкой белёсой ряской болотную воду. Вадим выезжал на красном велосипеде на высокий холм посреди степи и застывал в сладчайшем, бесконечно счастливом, изумление, видя на горизонте в закатных лучах кремовую башню элеватора и сладкий нереальный пруд в крупных неподвижных искрах. В белом кителе, с огромной сусального золота эполетой на плече и с кортиком на инкрустированном перламутром ремне Вадим стоял за большим, красного дерева штурвалом мчащегося дерижабля, кричал хлёсткие команды в свисающий справа латунный раструб, глядя как небо впереди заполняет туча, идущих в атаку вражеских истребителей. Вадим плыл на спине по пронзительно ласковой и спокойной реке, между двумя высокими глинистыми берегами, и вода вокруг него издавала отчётливый, но не резкий запах рождественских мандаринов. Вадим выбегал, пригнувшись на базальтовый лоб крымской горы, и перед ним открывался, шевелясь в солнечном неощутимом ветру, низкий изумрудных и коньячных оттенков лес. “Ковёр сладок, но изнурителен, - думал Вадим, - пора выбираться. Он совершил нечеловечески трудное внутреннее движение, собрав все точки ковра в одну и открыл глаза.

Вадим очнулся внутри деревянного продолговатого ящика. Пахло деревом и землёй. Вадим ощупал себя. Он был совершенно голым. “Без белья похоронили, бляди!” – подумал Вадим, и что было мочи, ударил ладонями в крышку гроба. К его изумлению крышка откинулась, и показался вверху нечистый порюханый потолок с тяжёлой, зелёной бронзоваой трёхрожковой люстрой. Вадим сел внутри ящика. Ящик оказался лежащим на спине платяным полированым шкафом. Вадим огляделся. Весь пол комнаты был покрыт разбитыми цветочными, горшками, чёрной ароматной землёй и подвядшими уже комнатными цветами. В углу комнаты медленно вертела головой большая, похожая на варана оранжево-зелёная ящерица. Вадим скосил глаза вправо и обнаружил, что служивший ему кроватью шкаф имеет и второе закрытое отделение. Вадим откинул дверцу. Под ней оказалась небольшая чернявая девица в мотоциклетных очках консервах. Щурясь под консервами, и ёжась от утренней свежести, девица села внутри шкафа и оглядела Вадима. “Как ты думаешь, что я такое?” – спросил Вадим. Девица задумалась секунд на тридцать, сняла консервы, поправила чёлку, и ответила: “Помоему… ты мой новый любовник”. Вадим улыбнулся в ответ. “Всё таки, - подумал он, - самоидентификация, не самое приятное в жизни занятье, гораздо приятней, когда тебя идентифицирует кто-то другой”.
ГОВНО И ПЛАМЯ
(рыцарский мини-роман)

Серебряная морозная гарь в колючем воздухе, жестяной стук листвы. Рыцарь пнул, обутой в чёрную сталь ногой, пустой шлем из-под другого Рыцаря. Шлем покатился по промёрзшей острой синей траве. Справа торчало корявое узловатое дерево, на котором болтался печальный висельник, слева высился прокопчённый грохочущий коробчатый замок. Из огромных чёрных, изогнутых труб, по углам строенья, било в сиреневое небо алое косматое газовое пламя. 

Рыцарь подумал, не взять ли ему замок приступом. Представил, как выбивает ногой шестнадцатиметровые ворота, срывает с головы шлем, и, загребая им неприятельских солдат, по колено в крови, движется к донжону. Представил с треском ломающиеся под ногами черепа. Представил, как молодая жена убиенного феодала несёт ему собственного, варёного с чесноком, с кукурузным маслом и картохой годовалого сыночка, представил ветку петрушки на отварном сереньком детском лобике… “Да ну его в пень, насилие это” – гулко сказал внутри шлема рыцарь и потопал к дереву. Медленно вынул он из-за спины двуручный, антрацитового цвета змеистый меч, и, с глухим вздохом, вонзил лезвие в живот висельнику. На острую синюю траву с глухим пляфканьем падали коричневые, в голубых прожилках кишки мертвеца. Иссине-салатовая тьма дерева вся захрустела и осыпалась льдинками. “Ну, и на хуя?” – спросил повешенный. Спрашивал он одними губами, так как синий, с прозеленью язык свисал у него изо рта до самого подбородка. “А те не похуй?” – Рыцарь выщил меч, воткнул его в землю, и достал бронзовый раструб огнемёта, соединённый гибкой кольчатой, в шипах трубой, с маленьким газовым баллоном на его спине. “Похуй, в принципе…” - подумав, ответил мертвец. “Ну, так и не пизди!” – Рыцарь с водопроводным скрипом повернул латунный выступ, и косматое газовое пламя поглотило дерево, мертвеца… да и Рыцаря за ним видно не стало.
……………………………………………………………………………………………..

В углу плоской, сочащейся чёрным салом корчмы, с шипением и воем, пульсируя, горел газовый очаг. Рыцарь привалился к стене. Он ждал ужина. В чашке плескался спирт. Рыцарь вылил немного спирта на стол и поджег лужицу. Он вспомнил как лишился коня. Конь заржал в дыру в земле, и тут, из покореженных рудников, полезли шахтёры. Чёрные, с нефтяными факелами в руках, издающие хмурую вонь выгребной ямы. Конь повернул морду к Рыцарю и сказал: “Всё, пиздуй отсюда”. “Ты чего? – удивился Рыцарь - Ты ж мой конь”. “Заебало всё, нах – ответил конь, – был я рыцарский конь, а буду теперь - шахтёрская кляча! ”. Конь выбросил рыцаря из седла и поплёлся мелкими шажками к наступающим шахтёрам. Передний шахтёр поднял с земли кусок дерьма и швырнул коню в морду. Конь тряхнул ушами и выдохнул в сторону шахтёров узким ацителеновым пламенем. Передний шахтёр вспыхнул и упал на колени. Рыцарь поднялся, и ковыляя, поплёлся прочь, от грозящего начаться безобразия.

Хозяин корчмы поставил перед Рыцарем две больших чугунных миски. Одна - до половины была полна жидким говном, в другой - шумно полыхало вкусное оранжевое пламя. Рыцарь подумал с минуту, потом взял горящую тарелку и принялся с хлюпаньем, словно борщ, поедать огонь. И тут же всё вспыхнуло. Вспыхнул Рыцарь, вспыхнул незадачливый трактирщик и его гнусное заведение, загорелись полные углем и серой горы на востоке, вспыхнули сползающие в покрытое нефтяной плёнкой море, поросшие копотью и чёрной плесенью щербатые города. Вспыхнуло море. Заполыхала река Соть, тростники и рыбацкие деревни.

Вселенная горела минуты четыре. И вот уж осталась вокруг только промёрзшая пустота, слепая и лишённая эха. И ещё сутки висел в этой пустоте лёгкий, смешанный запах дерьма и гари.
ДВАДЦАТЬ НЕНАПИСАННЫХ РАССКАЗОВ

ПОЧЕМУ АВТОР НЕ СТАЛ ПИСАТЬ ЭТИ РАССКАЗЫ
        Во-первых, автор очень ленив. Он с подозрением относится к процессу письма. Сидишь, водишь по чему-то белому какой-то палкой, и смех и грех. Автора всегда больше забавляли другие процессы – например, питание и совокупление. Тут уж автор не ленив вовсе. Пишет же автор, дабы потрафить таким свойствам своей натуры, как алчность и тщеславие. Потрафить получается редко, ну да ладно. Из лени природной автор и делал в основном стихи, то есть тексты, которые почти не требуют "тайпинга".
        Второе соображение – это врожденная стеснительность. Не всё же, на самом деле, написать можно. Есть же такие вещи, как пошлость, глупость и откровенная бычка. За такое может стать стыдно. А стыд – это худшее воспоминание детства. По большому счету ниженеизложенное бумаге доверять бы не стоило, а с другой стороны, где-то оно уже существует, и всю беду от него не избавишь. Вот нашелся вроде разумный выход.
        Соображение третье. Проза обычно похожа на поезд или другой какой наземный транспорт. То бишь маршрут навязан читателю директивно, чуть ли не сверху, и ему, бедному, остается только расслабиться и пытаться получать удовольствие. Однако есть еще такси, метро, самолет и личный автомобиль. В этих случаях можно выбирать маршрут, или хотя бы не видеть, где едешь. Вот и хотелось бы мне, в меру сил своих, слегка расширить территорию читателя, его, с позволения сказать, свободу выбора.
        Теперь правила игры. Перед вами начала и концы сколь угодно длинных историй. Где точки, там пусто. Там может оказаться все, что угодно, по вашему выбору, потому что
        В СЕРЕДИНЕ НИЧЕГО НЕТ!

СЫРЬЕВАЯ ТРИЛОГИЯ
1. Донбасские балабасы
        Агыз всякий раз после выстрела слышал хруст, когда попадал. Теперь все были мертвы, и он опустил руку с пистолетом. Из-под стола вышел черный, как смоль, Буратино. Агыз вскинул руку и щелкнул, плечом слыша звяк осечки.
        – Что, – спросил Буратино, – хочешь услышать деревянный стук?
• • • • • • • • • • • •
        – Молодец, чурка... Можешь жука съесть. – Иосиф Никитич улыбнулся, как самовар. Словно отражением улыбнулся.
        Агыз положил на стол оранжевый шлем с лампой. Все знали, как Иосиф Никитич любил насекомых, оттого молчали. Была Агызу оказана невиданная, уникальная, изуверская честь. Жук, цокая, побежал по полировке в сторону бойца. Агыз поймал и, зажмурившись, сунул в рот. К полной губе Агыза прилипла твердая жучья нога, длиной в мизинец. Солнце взошло в Агызовом животе, и стал Агыз Иосифом Никитичем, и Пешка Фролов стал Иосифом Никитичем, и мама Агыза стала Иосифом Никитичем, и Наташа Случанко стала Иосифом Никитичем. В кожаном салоне сосал Иосиф Никитич другому себе уд, причмокивал и постанывал.

2. Украденный террикон
        Виктор Львович стоял, прислонившись к спинке кожаного огромного кресла, на фоне пятиметрового окна, за которым лежал неровный бархатный раскат от черничного чизкейка к кавалерийскому индиго. В правом нижнем углу картинки яблоками жили два жирных белых огня, и наискось от них тянулась вниз ритмичная цепь огоньков тщедушных, желтых. Приемник "Ригонда", древний, как Херсонес, шептал на пустой частоте. В спине Виктора Львовича шли длинные прохладные белые змейки. Иногда он начинал дышать прерывисто. Тогда волны дрожи катились внутри него, и отраженное в стекле лицо выражало чрезмерное трудное счастье.
        Вдруг он обернулся, ткнул пальцем в выключатель на столе, осветив богатейший, почти европейский кабинет, выставил недалеко вперед руки. Посмотрел сначала в одну ладонь, потом в другую, и наконец нечеловечески громко и визгливо заорал: "Спиздили!"
• • • • • • • • • • • •
        Марья Автандиловна раскладывала яблочки на больничной тумбочке за номером 312 возле постели директора.
        – Глядишь, через денек отойду я, – слабо тянул Виктор Львович.
        – Непременно, а через недельку в теннис играть станете.
        – Нет, милая, не туда отойду, к нему я отойду скоро.
        – Грех, молчите сейчас же, – Марья Автандиловна сама испугалась своей строгости.
        – И то правда. Он-то не отходил никуда, и не крал его никто. Потому что нет такой технической возможности, и мотива нет для кражи этой. Это мы с вами отошли, это нас с вами украли. Вас украли, меня, Настеньку мою, Сережу Беженца... А он там остался, не нужен и недвижим. Вот я к нему и вернусь...
        С тумбочки упал плод и покатился по дощатому нечистому полу.

3. Мятный торф
        Олег Маркович Торф частенько чавкал. Это избавляло его от понятного, плоского, как каток, одиночества. Иногда Олег Маркович чавкал, даже когда не ел, над пятилитровой банкой как над резонатором.
• • • • • • • • • • • •
        Смолк симфонический оркестр за спиной Олега Марковича, и гром аплодисментов прокатился по залу ресторана. Олег Маркович поправил бабочку и покраснел. Оленька бежала к нему с невиданным букетом синих гладиолусов. Олег Маркович закрыл глаза и, чтобы обрести покой, представил на миг, что вновь за окном крупный, подвижный, освещенный снег, Этажерка, потолки лепные, в углу елка. Что все вокруг дача и печурка, и что из огня печурки тянется к нему Оленькина рука с цветами.

АБЗАЦЫ ИСТОРИИ ОТЕЧЕСТВА
4. Тевтонский пистон
        Годовалый Пилюта легко летал с отцовской стрелой, вцепившись новыми зубками в древко. На излете разжимал младенец оскал и кубарем спешил в подлесок, искать ползком по запаху плотный, мокрый, чужой, пористый гриб.
• • • • • • • • • • • •
        Плыл по Ягве сосновый плот, на нем поверх лапника окоченела яловая корова с немалым душком. На корове стояло ведро с глядящей в промежность щукой. Варя стояла голая над ведром, на коровьих боках, играла визг на пилютиной дудке.
        "Лучше не глядеть," – думал Пилюта и знай низал на ивовый прут вражьи погремушки.

5. Встретиться с императрицей
        На заднем дворе усадьбы, подле семи отдельных мраморных ног, жарил Ермолай на углях жирного хозяйского мопса.
• • • • • • • • • • • •
        Сквозь решетку сыростью вонял Петербург. Толстые желтые листы заворачивались внутрь под нарукавником.
        "Я... я... я...!" – похохатывал на дыбе Ермолай, и по высунутому синему его языку мышью ходила в узорных туфельках императрица. Семя примочило порты, и в дальнем углу плыла на одной ноге белесая, блохастая цапля.

6. Круглый выстрел
        Круглый, мохнатый охотничий выстрел; нарисованный смытой гуашью, голос невидимого возницы, лишенные эха капли. Стрекоза хотела присесть на странно сухой шар, венчавший деревянный столбик перилец купальни, но отчего-то не стала. Стеклистой крупой висела в воздухе особенная сырая тишина. Пахло тиной. Вся зелень обрела запах сирени, и лишь антрацитовая вода непрестанно вспыхивала салатовым или желтым. Костя нагнулся к воде, чтобы не видеть ничего яркого, и подумал так, чтобы мысль осталась одна: "Придет Оля, а завтра уеду..." Оля появилась из-за камышей в изумрудном платье с бордовой отделкой, с белой пронзительной антоновкой в руке.
        – Завтра я в Петербург, а после сразу на фронт, – сказал Костя.
        – Ну и что? – Оля откусила сразу половину яблока, а остаток бросила на самую середину пруда. Раздался лишенный всякого эха плеск.
• • • • • • • • • • • •
        – Вечером здесь будут красные, – сказал Костя. – Твой папа хочет поджечь усадьбу.
        – Ну и что? – Ольга некоторое время искала глазами яблоко. Не найдя, легко отломила сухой деревянный шар от столбика перил, откусила от него половину, а остаток бросила на самую середину пруда. Раздался лишенный всякого эха плеск.

РАССКАЗЫ О ЖИВОТНЫХ
7. Отринутый крот
        За спиной Принца лоснился и тек холодный, влажный яблоневый цветок. Видны были полупрозрачные, зеленоватые, уходящие во все стороны нити его запаха.
        – Я вся дрожу от любопытства, – зашептала Дюймовочка в сложенные перед лицом ладони.
        – Сначала ты должна узнать одну тайну, – шепотом произнес Эльф.
        – Тайну?
        – Да, и тайна эта состоит в том, что для самой страшной, поглощающей двоих близости достаточно вот этого...
        Принц присел на колено и протянул к Дюймовочке руку ладонью вперед. Повинуясь проснувшемуся инстинкту, Дюймовочка ответила тем же.
        – Осторожно! – предупредил Принц, – между ладонями должна оставаться прослойка воздуха, как в конденсаторе.
• • • • • • • • • • • •
        – Ведь ты же знаешь, что я никогда бы не смогла тебе изменить...
        – Конечно, ведь существа, созданные игрой света, такие, как мы с тобой, не способны изменить или разлюбить. Если с нами происходит такое, мы просто исчезаем.
        – Значит, все нормально?
        – Все даже лучше, чем могло бы быть...
        Эльф и Дюймовочка склонились над кроваткой своего младенца. В травяной колыбельке лежал черненький и бархатный, совершенно слепой кротенок.

8. Звездный час кота Отсоса
        Сережа первый раз поцеловал Наташеньку в губы, и тут ей на колени прыгнул кот. Наташа сразу отстранилась и, делая вид, что ничего секунду назад не произошло, принялась гладить кота, приговаривая:
        – Красавец, серый, толстый. А как такого красавца зовут?
        – Отсос, – ответил Сережа.
        – Как?
        – Отсос.
        Наташа покраснела и разъярилась так, что казалось, будто алая кожа двигается отдельно от ее черепа. Она ударила Сережу по щеке, плюнула ему в бескозырку и выбежала во двор.
• • • • • • • • • • • •
        – Равнение налево! – разнеслась над палубой команда.
        Матрос срочной службы Остапчук шептал скороговоркой в затылок старослужащему Евреенко: "... Пробоина была здоровенная, подлодка на брюхо легла, и тогда старпом как заорет: "Кота тащите!" Принесли этого кота, вставили ему в рот коктейльную трубку. Начал кот сосать и всю воду из подлодки высосал, даже ту, что в умывальниках была. Они потом так до самой Одессы и не мылись".
        – Равнение на середину! – прогрохотало над крейсером. – От имени всего Черноморского флота России. За мужество и отвагу, проявленные при спасении экипажа подлодки "Жмеринка", орденом Красной звезды третьей степени награждается кот Отсос!
        И грянуло дружное троекратное "Ура!"

9. Плачущий плющ
        Вера Андреевна посещала юг. Первым, что бросилось ей там в глаза, была стена, сплошь, без единого просвета, увитая плотным темно-зеленым плющом. Оттого взяла она с собой ветку такого растения, в память о мясистой жаркой духоте южных зеленоватых ночей.
        Дома посадила Вера Андреевна плющ в банку и решила ждать, пока не даст он нитяных беленьких корешков, а к вечеру воду из банки нашла на полу. Подтерев все тряпкой, Вера Андреевна возобновила запас воды в банке и легла в одинокую постель, греть оную крупным, полосатым от загара телом.
• • • • • • • • • • • •
        Остап Иосифович провел Вере Андреевне квадратной грубой подушкой пальца по пушистой и широкой верхней губе, после чего аккуратно поцеловал женщину в плечо.
        – Вот ужас какой, – зашептала Вера Андреевна. – Как воды ни налью, вся на полу, и корешков седьмой месяц как нету...
        – Дура, – ответил Остап Иосифович, слегка отстранившись, – это же плачущий плющ.

ДОМЫСЛЫ О ПРОМЫСЛАХ
10. Адское сусло
        Посреди высокой, дубового бруса мансарды медленно вращалось вертикальное, стянутое цепями деревянное колесо, утонув в полу по самую ось. Вдоль южного торца крыши стояли многочисленные стеллажи грубых, в свиную кожу переплетенных книг. На возвышение между колесом и библиотекой, над неудобной, черного лака низкой конторкой склонился Якоб. Мастер Иоганн вошел через скрытую за колесом дверцу и, подойдя к Якобу сзади, положил ему на плечо рыхлую, тяжелую, в неприятных паутинках лопнувших сосудов ладонь. Якоб перепуганно обернулся, не разгибаясь, как исхудавший щенок.
        – Ну как, – осведомился мастер, – в состоянии ли вы привести мои дела в порядок, молодой человек?
        – Думаю, да, вот только смущают чудовищные дыры в бухгалтерии. Дыры такой величины, что возникнуть они могли только с вашего ведома.
        – Ты гадаешь, куда к чертовой матери проваливается треть нашего продукта? Так тут все очень просто. Третью часть сваренного мной пива я отправляю ко двору Его Величества Князя Тьмы, в обмен на кое-какие ингредиенты, входящие в состав пивного сусла.
• • • • • • • • • • • •
        – Спасибо огромное за экскурсию, Остап Игнатович, – сказал Володя Суслин, – замечательно устроено у вас производство. Вопрос в другом: подхожу ли вам я?
        – Отчего ж не подходишь... Вот, посмотри лучше, как живое пиво кипит. Серёня, открой-ка котел.
        Гигантская полированная крышка котла поехала вправо, открывая бурлящую желтовато-бурую глубь. Густой пивной кумар пополз по стерильному кафельно-никелевому залу.
        – Значит, Владимир Семенович, – медленно, раздумчиво произнес Остап Игнатович, – скажи мне, Владимир Семенович, как в школе тебя дразнили.
        – Зачем это? – Володя покраснел.
        – Говори, а то на работу не возьму!
        – Ну, Сусло.
        – А раз сусло, так иди в пиво! – Остап Игнатович, обнаружив редкую силу, перебросил Володю в котел, через низкие никелевые перильца. Тяжелый маслянистый всплеск, и огромная крышка котла беззвучно вернулась на место.

11. Абсолютный мент
        – Задание тебе, Женя, будет самое необычное. Тут вот список отдельных районов Москвы. В этих районах за последние семь лет не случилось ни одного преступления. Это заметили статистики. А ты, значит, должен разобраться.
        – Так это ж хорошо, что не было преступлений.
        – Хорошо, да непонятно. А все непонятное может оказаться рано или поздно опасным.
• • • • • • • • • • • •
        – И что же было дальше?
        – Ну нас вызвали троих. Меня, Клаву Житомирскую и Катю Павианиху. Олег отвез на дачу. Мы когда к дому по дорожке шли, всё спорили, кто клиент – братва или профессор какой. Очень хорошая была дача и какая-то интеллигентная...
        – Перейдем непосредственно к событиям.
        – В общем, я как раз с толстым была, когда они стали Клаве бутылку двух литровую кока-колы запихивать.
        – Куда запихивать?
        – Куда-куда – в жопу!
        – И запихнули?
        – Ну да, целиком, а Катю посадили на перевернутый кран и воду включили горячую. А чтоб не слезла, на ноги прицепили по двухпудовой гире.
        – А почему вас не тронули?
        – Наверное, потому, что я от страха обделалась.
        – По-большому или по-маленькому?
        – И так, и так...
        – А потом что было?
        – А потом он вошел.
        – Кто он?
        – Милиционер. Высокий такой, красивый. Представился: "Старшина Степанов". И вся братва выстроилась в очередь, и он им наручники одел.
        – Как так в очередь?
        – Ну, как в магазине.
        – Интересно. А что еще необычного вы заметили?
        – Когда он девочек освободил, у них сразу прошло все. Все травмы, ожоги. И бутылка наружу вылезла чистая, как будто не там побывала.
        – И все?
        – Нет. К нам еще девственность вернулась. Ко всем троим.

12. Необычный печник
        Прохор Кубышкин умел сложить печь так, что на всю зиму для протопки хватало шести полешек. Чтобы в такой печи стряпать, к примеру, рогалики, муки вовсе не было нужно. Дети на таких печах зачинались только желанные, крепкие и вовсе без писка, а дым не имел запаха и напрочь губил комаров и тараканов по всему хозяйству. Учить своему ремеслу Прохор отчего-то никого не хотел. И в своей хате печи не имел, хотя зимой любопытные мужики видели над трубою его белый бальзамический дым.
• • • • • • • • • • • •
        Степан и Митрич вышибли дверь в хату Прохора, и пьяный кураж оставил их в ту же минуту. Посреди комнаты стояла неземной красоты изразцовая, в серебряных и бронзовых завитках, просто царская печь. В ней пылал веселый умный огонь, а в огне этом, сотканная из всполохов, искр и случайных темнот, пьяновато лыбилась ряшка Прохора Кубышкина.

13. Просека или пасека
        Через всю тайгу, от Ебурга до Камчатки, проходит совершенно прямая просека. Шириной она в восемь километров, и в одиннадцати местах преграждают ее кордоны, похожие на пограничные, ныне заброшенные. Ржавеет там сквозь густой иван-чай колючая проволока и торчат косые пулеметные вышки. Иногда в силосных обрезках бараков заводятся муравьи – промышляющие золотом и пушниной банды; иногда можно найти в прогнившем гараже вездеход невесть кем загрызенной экспедиции, а на восьмом посту, говорят, даже расчищен военный аэродром, с которого взлетают каждые семь часов кем-то реставрированные, зубастые, в драконах и тузах Аэрокобры.
• • • • • • • • • • • •
        Прошло три дня с тех пор, как исчезли за спиной руины последнего кордона. Шумный трицикл-бигфут со всем снаряженьем Сергей бросил, когда увидел жующую вершину сосны морду Евражки. И вот, наконец, первая ворсистая и синяя с прозеленью северная фиалка величиной с экскаватор, и в ней долгожданная пчела. Сергей улыбнулся и положил базуку на плечо. Не зря он пер эту дрянь на себе столько километров. Взрыв разнес венчик цветка, и насекомое отлетело в сторону метров на пятнадцать, из раздробленных хитиновых полостей вытекал отвратительный, похожий на гной студень. Остро запахло иным. Сергей не стал ждать, пока пчела умрет. На это могли уйти сутки. Он выстрелил еще раз. Пчелиная нога, все еще сокращаясь, рухнула на землю в пяти метрах от него. Он осторожно и с трудом поднял ее. Вокруг первого членика крепилось широкое алюминиевое кольцо, на котором значилось: "Колхоз "Право на Труд"; ордена Трудового Красного знамени образцовая пасека имени студента Бобкова, улей 407 РП20767".

НОВЫЕ ВЕТРЫ
14. Лихой коннект
        Голубой аккуратный "Пассат" очень по-женски ткнулся носом в искрящийся, свежий, пушистый сугроб. Женя быстро, по-птичьи выпрыгнула из салона и побежала скорей через отрезок мороза в промытый остекленный подъезд.
        Дома, даже не сняв шубки и сапог, она торопится к компьютеру. Темная комната, в углу переливается елка с зеленой гирляндой и шарами. Очень крупный план: курсор на значке "Аутлук Экспресс", видны пикселы. Освещенное монитором лицо Женечки, она всплескивает ладошками: "Наконец-то!" Читает письмо, водя пальчиком по монитору; закрывает глаза, прижимает ладонь к губам, шепчет: "Милый, милый, милый!" Выдыхает и, наконец, выбегает из комнаты. Хлопает входная дверь.
• • • • • • • • • • • •
        Холодный, бесчеловечный зеленовато-синий вечер. На краю голого снежного поля заброшенный город. Не горит ни одно окно, стекла выбиты, оборванные провода уходят в сугробы. На переднем плане автобус, смятый посередине словно огромным кулаком. Нас сносит вправо, туда, где к полуруинам вплотную подступает лес. Неожиданно, противоестественно жилая строительная бытовка. Из-за грязного стекла бьет желтый сорокаваттный электрический свет. Рядом мрачные, грубые, черные ели. Из-за них появляется человек. Он бредет по пояс в снегу, шатаясь... Это женщина. В конце концов мы узнаём Женю, но в каком виде! Волосы смерзлись сосульками, бледное измученное лицо все в царапинах. Одного сапога на ней нет, чулки в дырах, юбка связана узлом между ног, лисья шуба, грязная и свалявшаяся, разорвана на спине, вероятно, медвежьей лапой.
        Женя стучится в дверь бытовки. Ждет. Нет реакции. Стучится снова. Снова ждет. Падает от усталости и отчаянья на колени, стучится опять. Слезы замерзают у нее на щеках. Наконец дверь открывается. На пороге стоит кургузый мужчина в ватнике, семейных трусах и кирзовых сапогах. На его морщинистом несвежем лице трехдневная щетина. По осанке видно, что он не трезв.
        – Что, нарисовалась, блядина, – говорит он – и размашисто бьет Женю ладонью по щеке.

15. Неведомая плоть
        – Я собрал Вас, молодые люди, чтобы сообщить приятнейшее известие... – произнес Федя Родионов, сидя на белом, очень старом рояле и болтая ногами. – К нам едет Эй Джей.
        Кроме Федора в комнате были Алик Григорьев и Эллочка Жукова. Алик одеждой и лицом более всего напоминал Дэвида Боуи, только прическу носил иную: низкое, по самые плечи каре. Эллочка была высокой и очень бледной красавицей – бледной, несмотря на сверкающий за окнами ялтинский июль. Она улыбалась одними губами и все время молчала. Федя держал в углу рта толстенную сигару; ростом чуть ли не карлик, он имел боксерскую фигуру и глуповатое лицо пасторального пастушка.
        – Не слышу бурной радости! Повторяю по буквам: Эй Джей.
        – Кто таков? – Алик картинно сел в оконный проем.
        – Поразительная темнота. Эй Джей – порнокороль из Марракеша. Трижды менял пол. Прожил год в аквариуме с самкой павиана, питаясь одними змеями. В прошлом году объявил, что готов заплатить два миллиона долларов за действительно новое для себя сексуальное переживание. Я послал ему приглашение. Он будет здесь через три дня. Ты займешься охраной, а Элла подготовит гостиницу.
• • • • • • • • • • • •
        Федя отсчитал пять пачек по десять тысяч и подвинул их к Алику, а три пачки бросил сидящей на диване Эллочке.
        – Кто-нибудь в обиде?
        Эллочка молча покрутила головой и вышла из комнаты. За окном завелся ее автомобиль.
        – Какая уж тут обида. Я верну тебе деньги, если расскажешь, что ты ему показал.
        – Идет, – ухмыльнулся хищнически Федя и бросил Аликовы пятьдесят тысяч обратно в мешок. – Пошли.
        В спальне Федя достал из ящика стола особенную вычурную трубку с янтарным мундштуком и, не торопясь, набил ее табаком. Закурил, снял ботинки и носки, присел на диван. Федя глубоко затянулся, но не просто выпустил дым, а сделал это, одновременно совершая множество очень точных и сложных движений губами и языком. В воздухе поплыли дымные буквы и сложились в слова: "Неведомая плоть". Пятки у Феди были волосатыми.
        – Бля! – Алик тряхнул волосами, обнажив на секунду беличье заостренное сверху ухо. – Моя ты прелесть.

16. Куриная лепота
        – Тут такое дело, барин, курица снесла... Бабка говорит, давай его поломаем да продадим от греха, а мне жалко, красота-то какая. Дай, думаю, барину отнесу. Может, нам со старухой пара рубликов перепадет...
        – Ух, Сёмка! – отвечал Георгий Михалыч. – На, возьми три рубля. И если еще раз твоя курица снесет такое, – он поднял вертикально в пальцах золотое, финифтью отделанное яйцо с клеймом Фаберже, – будут не рублики, а батоги.
• • • • • • • • • • • •
        Лидочка, трехлетняя внучка профессора Казанского университета Геннадия Петровича Стукалова, взяла банку из-под монпансье, полную посылочных гвоздей, вышла во двор, где бродили на жаре оплывшие волглые куры, и стала кидать гвозди птицам, как пшено, приговаривая: "Цып! Цып! Цып!" Куры сначала, обманутые привычным зовом, бросились к Лиде, но тут же, разочарованные, вернулись назад к навозной куче. Убедившись в тщетности своих стараний, Лидочка захныкала, поставила банку на землю и побежала в дом. Там она прыгнула на колени к деду, уткнулась в его рубашку, спросила.
        – Деда, а почему курочки не едят гвоздики?
        – Наука не допускает, – ответил профессор.

ДРУГИЕ МЕСТА
17. Муравьиный король
        – Так вот, дети, не все муравейники одинаковы, – рассказывал Виталий Егорович, сидя на замшелой поваленной сосне. – Бывает так, что капелька феромона, отмечающего муравьиную королеву, попадает на обычного рабочего муравья. Тогда муравьи прогоняют свою мать, и брат их занимает ее место. Такой муравейник, конечно, обречен на смерть, но один сезон он еще способен простоять. Жизнь в нем удивительно меняется. Лишенные необходимости заботиться о потомстве, муравьи переключают свои силы на строительство: ведь рабочий муравей работает не по принуждению, а потому что иначе не может. В результате потерявшей практический смысл деятельности этих безумных строителей возникают удивительные по форме муравейники. Они очень редки. Я в своей жизни видел только два. Один напоминал высокий сапог с идеально круглым сквозным отверстием в голенище, другой походил на метровую сидящую на земле осу с ракетной установкой между крыльев и двумя пулеметами около жвал.
• • • • • • • • • • • •
        – Мальчики, что это? – Аня была удивлена и едва ли не испугана.
        – Это муравейник. – Вадим любил насекомых.
        Дима достал видеокамеру.
        – Погоди... – Аня сняла через голову черное обтягивающее платье, оставшись совсем голой, и надела огромные, похожие на стрекозиные глаза очки. – Теперь снимай...
        Дима снимал. Медленно, походкой манекенщицы Аня пошла в сторону муравейника. Встала на четвереньки, провела языком по шершавой его поверхности. Улыбнулась, разжевывая муравьев. Встала в полный рост, сжала бедра и несколько минут мастурбировала, закинув голову вверх. Наконец, глядя через очки на вершины елей, широко раздвинув в две стороны колени, Аня села на муравейник.

18. Сейбуцу Суу, или Ико, Неко, Кумико
        Огромная шутиха с мечом на конце ударила змея в низ живота. Змей не ожидал от поединщика такой подлости и заплакал, скорее от обиды, чем от боли. Из разорванного живота дракона ползли наружу окровавленные внутренности. От запаха крови змей пришел в знакомое возбуждение. Он уже понял, что сейчас будет, и заплакал сильней, теперь еще и от страха. Голова его потянулась к животу, он ничего не мог сделать, инстинкт был сильней. Наконец челюсти его сомкнулись на собственных кровавых кишках, и тут же в мозгу взорвался, побеждая боль, морозный шар эйфории. "Уроборос сраный" – успел подумать змей, теряя сознание.
• • • • • • • • • • • •
        – Просто поразительно много блядей вокруг, – произнесла Лидочка. – Такое чувство, что у всех вместо головы гениталии. Нет бы книжку по истории прочесть. Читают всякое говно. Я бы тех, кто это пишет, сажала.
        – Знаешь, – ответил Юра, – среди моих друзей тоже нет никого, кто сколько-нибудь заботился бы о душе. Все разговоры только на тему "кто кому куда заправил", ну или "чем проникнулся". Я так счастлив, что встретил тебя.
        – Я только хочу тебе сказать одну вещь. Девственность это сокровище. И я не хочу выбрасывать на свалку бриллиант. Ни в каком случае, ты понимаешь?
        Юра протянул Лидочке нож, встал на колени на столик кафе, сбросив на пол посуду, стянул брюки, трусы и сказал: "Режь!"

19.Армированные ганглии
        Молли, прислонившись к ржавой клепаной опоре, смотрела на Ридру Вонг с удивлением и едва ли не со страхом. Ридра положила на землю карманное зеркальце, а на него пять круглых стальных шариков. Действовала она осторожно, ветра не было, и шарики стояли на стекле, не пытаясь убежать. Удостоверившись в стабильности конструкции, Ридра вскочила, пнула зеркало с шариками ногой, выхватила крошечный никелированный пистолет и выстрелила туда, где на краю плоской длинной крыши ангара сидело рядком шестьсот тридцать восемь голубей. Полетели перья, и четыреста птиц ссыпались на землю, пораженные единственной пулей.
        – Господи, сколько смерти. – Молли закрыла лицо ладонями.
        – Зато какая удача! – Ридра сдула дымок с отверстия ствола.
        – Но зачем тебе столько мертвых птиц?
        – Нельзя быть такой меркантильной с удачей, – ответила Ридра.
• • • • • • • • • • • •
        Молли забралась в большую стеклянную сферу и устроилась там, обхватив колени руками. "Давайте, мальчики!" – шепотом произнесла она. Рон и Кали завинтили тяжелый люк на верху сферы, опустили забрала шлемов. Рон повернул рубильник, и серая стальная стена поехала вверх. За ней был открытый космос. Мужчины толкнули сферу, она медленно прокатилась по полу и наконец выпала в пустоту. Сфера удалялась, вращаясь, Молли внутри нежно улыбалась и махала рукой. Кали плакал и не мог вытереть слез, потому что был в скафандре.
        "Что вы творите, уроды!" – прогремел в наушниках голос Ридры Вонг. Она стояла в дверях шлюза, ее шикарный малиновый с зелеными вставками скафандр изумительно подчеркивал фигуру. Мужчины подошли к ней и обняли с двух сторон.
        – Не кипятись, капитан, – сказал Рон. – На обратном пути заберем, куда она с орбиты денется.
        – Она умрет! – закричала Ридра, и тут же очень тихо спросила: – Вы что, ее больше не любите?
        – Обожаем, – ответил Кали. – Это была ее идея, ей просто очень понравилось ощущение, когда ты ее воскрешала. Ей захотелось еще раз.

20. Гоночный черт
        Очень забавно прокатиться на мотоциклах по стерне июльской безлунной украинской ночью. Скачет вместе и отдельно от тебя освещение, плывут в ароматной тьме далекие черные посадки. Изобильные звезды неподвижны и сусально декоративны. От этого возникает что-то. В нем утренняя (с какого перепугу?) ярость погони и очевидный (лампа же настольная, прыгает только...) сладчайший теплый уют. Толик поотстал намеренно от товарищей в гонке. Он был юноша мечтательный, и ему хотелось сейчас одинокого полета через все это безобразие. Дабы усугубить порыв, он левой рукой вытащил из кармана коньячную фляжку, в ней оказался настоянный на терновых ягодах яблочный самогон; сделал длинный глоток. В этот момент он и пропустил кочку. Оба колеса унеслись вправо. В лицо прыгнула земля, показалось, что кто-то с жутким нажимом провел по ноге очень большим рашпилем. Толик открыл глаза, проверил, целы ли кости, мотоцикл лежал рядом. От досады Толик пнул его правой ногой в седло, мотоцикл заскулил. Толик встал на колени и подполз к мотоциклу. Тут все вокруг сделалось стеклистым и текучим, словно состоящим из струй, а на месте мотоцикла обнаружился хилый зеленый чертенок. На его ноге случился открытый перелом, возле самого копыта.
        – Зачем ты меня пинаешь, хозяин, я же тебя хорошо катал, добей лучше, я без ноги не жилец.
        Страшное чувство жалости и стыда охватило Толика. Он обнял чертенка за тонкую зеленую шею. Внутри все свело от неудобства за самого себя.
        – Что ты, малыш, перестань, я тебя вылечу.
• • • • • • • • • • • •
        – Вот что, Сережа, – произнес Толик, картинно выливая рюмку в ведро с помоями. – Все видят, я спора не хотел, но пускай себе случится. Берем завтра наших чертей и едем вокруг геоида, по широте Винницы. Уступаем всякому искушению, будь то юбка, дурь какая или красивый трамвай. Пускай черти грехи считают. А тому, кто первым на этом месте снова окажется, пятьдесят процентов к сумме очков. Пусть тому достанутся и земля, и тугрики, и Ольга. Согласен?
        – А чего такого, макогоном по тыкве только больше не бей.
        – Уроды чертовы! – Ольга швырнула бутылку о стену, понимая, что, возможно, долго не увидит своих кавалеров.

ЧРЕВОУГОДИЕ
        Лизочка поражала своей невинностью, а о красоте ее и говорить совестно. До того Лизочка была удивительна, что даже ушки ее действовали иногда на мужчин, как ножки. Упаси вас бог от такого воздействия.
        Был у Лизочки братик меньший. Хорошенький златокудрый малыш, но в детстве он плохо держал головку, а после стал делать все остальное с тем же качеством. Родители Лизочкины были до того добрыми и богатыми, что однажды погибли оба; спасая перебегающую дорожку бабушку, разбились они насмерть внутри удивительно дорогого кадиллака. Такие штуки очень часто случаются с добрыми и богатыми людьми.
        Осталась Лизочка одна с дебильным братцем на руках. А поскольку дебилы едят очень много, надо было ей еду добывать. Лизочка же имела до того хорошее воспитание, что не могла работать; от всякой работы у нее кружилась голова и начинала усыхать правая ладонь. Нарядов у Лизочки имелось много, ну и    принялась она их надевать и ходить с мужчинами в дорогие рестораны. Бывало, сидит с богатым мужчиной в ресторане и потихоньку еду за пазуху прячет. В связи с чем декольте Лизочка не носила, что при ее красоте было и необязательно. Если мужчина приглашал Лизочку домой, то она сразу падала в обморок, из-за головокружения. Ведь проституция - это тоже работа. Мужчины восхищались ею, и всё прощали. Всю еду она отдавала брату, а сама нередко оставалась сыта одной конфеткой.
        Так и жила Лизочка, пока не случилось с ней удивительное. Пригласил ее один мужчина на обед. С виду он был даже и не богат, да и пригласил девушку страшно подумать, в Макдональдс.
        Отчего же пошла с ним Лизочка? А все оттого, что красив был тот мужчина несусветной красотой. Вьющиеся цыганские волосы и греческий профиль с потрохами выдавали в нем потомка Нибелунгов. И одевался он с нордической строгостью. Хороший вкус горел в каждой золоченой детали его восточных одежд.
        Страшную любовь ощутила Лизочка у себя внутри, тем более что мужчина проявил недюжинный ум, рассказав барышне два анекдота всё о других барышнях, всё очень откровенно, смешно и волнующе. Так что Лизочка смогла себе позволить украсть со стола лишь один сэндвич.
        А когда мужчина домой к себе ее позвал, то согласилась она поехать, и даже поехала, и в конце концов оказалась у мужчины этого дома.
        Мужчина, звали которого Жорой, до того восхитился Лизочкиными умом и благородством, что сразу принялся ее раздевать. А Лизочка до такой степени оказалась влюблена, что позабыла обо всем и не стала противиться этому.
        И вот представьте себе, что в самый трогательный момент, когда Жора впервые, можно сказать, захотел насладиться Лизочкиной грудью, вместо груди ему попадается какой-то гамбургер. А Жора был мужчиной гордым и не терпел, когда его используют не по назначению. Кроме того, был он непорочен, и совсем не готов к тому, чтобы наблюдать, как из женских надушенных одежд выпадают съестные припасы.
        Поднялся крик и страшный шум, и под это дело Жора повалил, значит, Лизочку на кровать и принялся в ее девственное лоно запихивать проклятый сэндвич, изрыгая страшные оскорбления и обещая испорожниться на ее наряды. Процедура эта, связанная со страшной болью, привела Лизочку в исступление, и когда гамбургер скрылся у нее внутри, не стонала она уже и не плакала, а лишь понимала, что предана она Жоре всем сердцем и любит его больше жизни. От осознания этого факта лоно ее наполнилось влагой, стало судорожно сокращаться в конвульсиях наслаждения, и гамбургер потихоньку начал вылезать наружу.
        Когда гамбургер показался на целых два сантиметра, Жора осознал, что ничего, кроме Лизочки, ему не надо, устыдился своего поведения и стал есть с наслаждением ползущий медленно, но неотвратимо наружу сэндвич. Они были счастливы за этим занятьем, они плакали и говорили друг дружке прекрасные слова.
        А в это время в двух кварталах оттуда умирал от голода Лизочкин брат.
НАВЫКИ ЧУВСТВА
За спиною старообразного здания Факультета, в широком колодце спрятался наш скверик, куда мы, молодые мужчины, приходим ежевечерне выпивать напитки и рассуждать о виденном в те промежутки времен, когда мы лишены возможности наслаждаться обществом друг друга. Ведь каждый из нас долгие часы своей жизни проводит в хлопотах и бегах за куском и юбкой. Некоторые исчезают на недели, месяцы или даже годы, но всегда возвращаются, принося с собой аромат скитаний, запах невиданных нами доселе напитков и невероятные, а чаще всего даже грустные истории о женщинах, живущих с мужьями и без оных в отдаленных уголках обитаемой вселенной.
          Женщины проходят сквозь наш скверик регулярно и прямо вперед, делая вид, что им до нас нет дела, ведь выглядим мы устрашающе, пропитанные чадом бытия, окутанные волнующим чириканием скабрезных шуток. Однако опыт жизненный подсказывает мне, что каждая из них не имеет другой цели, как изловить в свои сети одного из нас, хотя цель эта скрыта от нее самой под шелухой повседневных забот.
          Недавно поразительная женщина посетила наш сквер. Вместо платья на ней была надета блестящая и хрустящая куртка. Солнце, отражаясь в складках ее, порождало мохнатые острые блики, скрывавшие почти все ее тело в своих лучах. Блики слепили глаза, но для случаев подобных имелись у нас очки солнцезащитные, и мы смотрели на организм женщины через черные стекла, и виденное потрясало нас. Для того, чтобы подчеркнуть длину ресниц своих, женщина эта помещала на них по двенадцати спичек на око, и когда ветер ронял одну, она не обращала на это никакого внимания. На ногах женщины были чулки, художественно порванные в восьмидесяти местах, ведь это число в моде сегодня. А туфли ее были так страшны и огромны, что мы сразу представляли ее босиком. Что так вот она босиком и без этой своей кошмарной куртенки, то бишь в одних чулках, склоняется над кроватью одного из нас и, выставив вперед, козой, два заостренных пальца, заигрывая, произносит громогласное: "Плюти-Плюти-Плют!"
          И немудрено, что самый отчаянный и опытный из нас только и решился встать, подойти и обратиться к ней:
          - Извините, - сказал он, - что отрываю вас от дел насущных, но история моя такого плана, что имеет право быть представленной вашим ушкам. Уделите мне тридцать секунд, и, может быть, все переменится и забудется, и станет удивительно хорошо.
          - Любви все возрасты покорны! - произнесла она, и друг наш продолжил.
          - Несколько месяцев назад, а может быть лет, а может быть, теперь и не знаю, веков назад я был женат. Я женился из соображений высокого чувства на женщине, поразившей мое воображение, и потому до свадьбы не вступал с ней в интимную связь. Однако сразу после того, как свадебный кортеж заснул вповалку, я уединился с ней в ванной комнате и принялся с нечеловеческим рвением исполнять супружеский долг. И в ту же ночь мне открылась страшная тайна ее организма. Не думайте, что я склонен к мистицизму и столоверчению. Я не верю даже в летающие тарелки, хотя Дума уже рассмотрела закон о налогах на владение оными. Так вот. Тело моей любимой скрывало страшную тайну. Оказывается, во время оргазма милая моя превращается в свинью. Она не только принималась радостно и сладко хрюкать и похотливо взбрыкивать, но и тело ее обрастало колючей щетиной, ножки становились короткими и обретали копытца, а слегка вздернутый и конопатый носик превращался в веселый, хотя и несколько сопливый пятачок. Почти каждый мужчина на моем месте тут же сбежал бы в пивную и там провел бы остаток ночи, рассказывая друзьям о происшедшем, без конца повторяя историю свою во все более черных красках. Но я не таков. Я насладился любовью до конца, и вы первая, кто слышит от меня о впечатлениях той ночи. Ведь любовь это не плод, который необходимо поедать с громким чавканьем, а лоза, и растить ее надо в трудах и заботах, пока гроздья виноградные не посыплются тебе на голову. Я работал над собой и через полгода совместной жизни был уже убежден в том, что нет ничего более сексуального и сладкого, чем причудливый облик моей жены в момент апофеоза соития. Однако и чувственность моей жены развивалась и набухала по своим законам, и скоро мы стали испытывать оргазм обоюдный лишь от одного взгляда друг на друга, часто даже в общественных местах. Несколько крупных скандалов убедили меня, что нельзя больше моей супруге показываться на людях в моем обществе, и поселилась она дома безвылазно. Да, я любил жену свою, но она любила меня неизмеримо сильней, осознавая уникальность моей страсти; и вот однажды, вернувшись домой, я понял, что жена моя стала испытывать максимальный накал страсти лишь от одной мысли обо мне, и что мысль эта больше не покидает ее ума. Короче, супруга, если так можно выразиться, окончательно освинела. Я построил для нее под окнами сарайчик, очень уютный и теплый. У нее всегда было свежее сено и отборные отруби, и каждую ночь мы проводили вместе. Но свиньи живут недолго, да и организм, лишенный отдыха от состояния оргазма, снашивается очень быстро. Жена моя стала худеть, заболела и однажды умерла на моих руках. Я похоронил ее на кладбище домашних животных под Серпуховом. С тех пор я все время пытаюсь найти новую любовь, но ни одна из женщин не смогла до сих пор вернуть мне утраченное или заставить меня забыть о том, что я когда-то имел. Я не знаю, насколько важна для вас сегодняшняя встреча, но я дал вам информацию к размышлению, всю информацию, которая у меня была.
          - Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно, - ответила ему поразившая нас женщина, потом взяла его под руку, и они ушли вместе через квадратную арку, и мы больше их уже никогда не видели.
ЖЕНИТЬБА ФИГАРО
        Русский китаец Чан стал охотником не по собственной воле, но научился он многому в очень короткий срок. Таким вот смышленым юношей был русский китаец Чан.
        Лежа на пляже, возле зеленой воды, он смотрел в небо, потому что больше смотреть было не на что. Для того чтобы добиться успеха, Чан прибегал ко всевозможным уловкам. Он переодевался женщиной, так как в целом был худ и гибок. Иногда пробовал выпить с очередной жертвой, но это редко приносило успех, так как мало кто позволял себе напиваться в обществе незнакомого китайца. Вообще способов охоты было великое множество. За два с половиной года промысла он так много узнал о предмете своей охоты, что уже мог определить количество волос на теле жертвы по ее походке.
        Над Чаном склонился молодой человек очень южной национальности. Он улыбнулся, потом засмеялся, заговорил с Чаном, что-то ему предлагая. Чан напрягся. Добыча сама шла к нему в руки. Он кивнул в знак согласия, а потом еще несколько раз, чтобы убедить мужчину в своей китайской беззащитности. Потом они шли между деревянных заборов. Запах чужого пота угнетал Чана, ему вдруг захотелось спать. Нырнув в пыльный, бледно-зеленый куст, они вывалились возле дощатого сарая, заброшенного и провонявшего насквозь птичьим теплом и навозной жутью. Мужчина позвал китайца вовнутрь и сосредоточенно провел огромной потной рукой по его щеке. Китаец жестами показал, что хочет, чтобы мужчина отвернулся. Мужчина засмеялся неприятно и презрительно и громогласно сказал: "Как баба!" Чан умоляющим тоном произнес: "Пожалуйста!" Мужчина еще раз засмеялся и отвернулся, явно недовольный. Реакция китайца была молниеносной. В одну секунду он повис на шее мужчины и вонзил шприц с наркотиком в вену. Суставы мужчины обмякли, но он еще успел стряхнуть Чана и неслабо ударить по лицу. Удар не причинил Чану никакого вреда. Не спеша китаец стал раздевать человека. Вещи его он складывал очень аккуратно, майку снять не смог, пришлось разрезать, так же поступил с плавками. Из заднего кармана брюк Чан достал бритву и полиэтиленовый пакет и стал сосредоточенно брить мужчину: его грудь, ноги и т.д. Волосы он складывал в пакет. Брил профессионально, насвистывая мотив безвкусной полумертвой песенки. Не тронул только волосы на голове. Через пролом в дальней стене сарая за его действиями наблюдал застывший от страха мальчик, грызя ноготь мизинца.
        В своей пустой комнате на первом этаже развеселого дома китаец смотрел на вожделенное платье из мужских волос. Сорокалетняя девственница, которую он любил, согласилась на все только после того, как наденет это платье. Два с половиной года китаец собирал волосы. Целей и методов производства таких моделей одежды я, к сожалению, сообщить не могу. Слишком ревностно хранят свои тайны такие загадочные люди, как китайцы и сорокалетние девственницы.
        Нажав на звонок ее двери, Чан внутренне напрягся. Она открыла. Он молча показал ей сверток. Она улыбнулась и в первый раз поцеловала его. Глаза у нее загорелись. От близости чужого тела Чан почувствовал возбуждение, как во время бритья. Они попили чай. Он развернул сверток и положил платье на стул. Она обещающе улыбнулась и ушла переодеваться, переставляя худые ноги с колючей грацией дворовой кошки.
        Когда она вернулась, сердце Чана дрожало, как после анаши. На его лице отчетливо горели огоньки, говорящие о потере самоконтроля. Женщина вошла в подаренном ей платье. Присела на кровать, сконфуженно улыбаясь. Попыталась снять платье. Но не тут-то было. Трудно снять через голову платье, на котором сидишь. Тут среагировал Чан. Сквозь шум крови в ушах он снял с нее одежду. Ему открылась крошечная, но отчетливо выпуклая грудь, худые, но желанные бедра, и вдруг он увидел, или нащупал, или почувствовал между ее бедрами крепкий, напряженный столбик мужской силы. Сорокалетняя девственница обладала самым настоящим хуем.
        И так бывает.