Действующие лица
(роман)

Вадим Калинин

ДЕВУШКА ИЗ ЛОС-АНДЖЕЛЕСА.

Что там еще на улицах Лос-Анджелеса?
М.Скворцов.
                                                           
И еще следующая мысль: "ВСЕ НИЖЕИЗЛОЖЕННОЕ ЛОЖЬ".
Вот и Ескоффи говорит, ты, Никамурито, патентованный лжец. И это еще хуже, чем мысль, это какое-то откровение небожественное. Уютное такое, для внутреннего пользования. Ескоффи человек вычурный, но прямодушный. Вся его жизнь есть череда пронзительнейших откровений. "По панковски надо жить, по панковски!" - говорит Ескоффи, и доказательства, и обоснования к тезису для него, что корове седло. Вот он чешет через клумбу с календулой, оставляя за собой грязные вмятины в оранжевом ковре, и какое нужно еще доказательство его правоте, когда фасад  физиономии украшает такая буратинообразная улыбка. Если он улыбнется чуточку шире, то верхняя половина его головы попросту отвалится. Извиняйте, уж такие мы плагиаторы. Ескоффи внемлет голосу. И если голос посылает его за водкой, под юбку, или по направлению к какой-либо географической абстракции (например, на хрен), то Ескоффи движется с целенаправленностью крылатой ракеты к означенной точке, и нет преград на его пути, и атрофировался орган, которым лгут в его организме.
  Бедный Никамурито, у тебя железа, изрыгающая ложь, развилась до того, что нижним своим краем уперлась в селезенку, а верхний её кончик щекочет вечно черепную крышку, остальные органы жмутся к ребрам, как бедные родственники. События же, они как бляди, или как корнеплоды, от времени сморщиваются и теряют питательность. Оттого и приходится, балуясь лекцией о судьбе "Титаника", добавлять раз от раза по пятьдесят метров к длине его палубы. Зреет на глазах Кава Никамуро Сюдзей, большой любитель загнуть бодягу про чудовищ глубин, и параллельно растет под водой милый его сердцу корабль. И когда в кругу друзей и домочадцев разразится в последний раз Никамурито, он же Кава, он же Кава Никамуро Сюдзей, если кому угодно, сказом о гениальном потонутии, выросший под водой "Титаник" упрется носом в Кони-Айленд, а кормой в утесы Исландии, шарик наш треснет и развалится, наконец, на две неравные части, одна побольше, для нас, вторая значительно меньше, для проклятых гринго. Хорошо бы еще  сплавить куда-нибудь индурцев во главе с наследным принцем Биробиджана Цоцей Фельдманом. Короче, первый лед и горечь мечтаний.
   Что до Цоцы Фельдмана, то вот уж и он образовался. Притаился за дальней стенкой шкафа, ромбическая бабья ладошка щиплет гнуснейшую бороденку, правый глаз следит за эволюциями Кавиной мимики, а левый привязан невидимой ниточкой к пачке писем из Лос-Анджелеса. Цоца Фельдман поэт, и более того, он называет себя поэтом "практическим". Он изобретатель философии "практического искусства". С чем жуют такой анчоус? Ну, например, возжелал Цоца Фельдман страстно какую-либо даму. Другой, например Поручик, из кожи вон вылезет, чтобы растранжирить на объект страсти всю наличность. Цоца же не таков, он напишет лучше стиш, сантиметров двадцать по вертикали, и ходят слухи, что после знакомства с писаниной всякая женщина либо дает Фельдману, либо не дает. А теперь логичный вопрос: "На кой ляд понадобились этому выродку письма из Лос-Анджелеса?"
    Письма из Лос-Анджелеса отличаются продолговатой формой и двусмысленным влиянием на отношение окружающих к образу мыслей Никамурито. Хитроумный Никамурито всем и каждому сообщает об эпистолярных отношениях с жителями столь удаленной местности, чем снискал себе и почет, и уважение. Однако всякому ясно, что не такой Кава человек, чтобы якшаться с жирными гринго, а следовательно, имеет он отношения лишь с гринго худыми, или, того хуже, с какой-нибудь придурочной эмигранткой, индурского происхождения, работающей на почтамте наклейщицей марок. В этом случае Никамурито полный кретин, если соглашается тратить деньги на подобные мероприятия. Однако пока письма лежат стопкой в конвертиках, пока никому не доводилось пытаться разобрать корявый их почерк, весы общественного мнения клонятся в сторону, благоприятную для Сюдзея.
   У Никамурито в руках развернутое письмо. Кава садится к Цоце так, чтобы письмо казалось загадочней и аппетитней, но в то же время не поддавалось прочтению, и пока тот заставляет свои глаза вылезать из орбит, углубляется в чтение:
"Здравствуй, мой дорогой Кава!
Вот уже шестой месяц, как поперек нашей любви лежит океан.        В моем Лос-Анджелесе жара, и гулять возможно только после девяти часов вечера. Но после девяти приличная девушка, если она, конечно, не наркоманка, на улицу выходить не должна. Иначе все решат, что она уже не девственница. Я работаю на Главпочтамте, и у меня появился бой-френд. Весь день я лижу марки с изображениями микронезийских туземок и королевы Виктории, отчего к вечеру язык мой прилипает к небу, и мне нечем ответить на чувства моего бэйби. Ты писал, мой милый, что у тебя сейчас четыре романа. Я девушка европейская, и не могу понять психологию этих шлюх, позволяющих набирать из себя гарем. Погода у нас отличная, особенно после девяти вечера. Ура! Я совсем забыла русский язык, а ведь он до известной степени велик и могуч.
                                                             With Love.                                                                                               Los-Angeles  girl."
  Прочтя, Никамурито аккуратно запихнул листочек обратно в конверт, и сел за ответ:
                                             "Диа Гёл оф Лос-Анджелес!
Пишу тебе прямо отсюда, с трудом вспоминая английский ленгвидж, названный немощным такими "титаниками" мировой литературы, как Шекспир, Шелли и Оскар Уайльд. Пока ты была со мной, я имел пять романов одновременно, и был счастлив, как никогда. Я уже давно не лизал марок, и даже немного тебе завидую. Погоды у нас вовсе никакой нет, и я шляюсь чёрти где и ночью, и, разумеется, днем. По-моему, мои соседи догадались, что я не девственник. Вчера бабушка с четвертого этажа принесла мне использованный презерватив. Он случайно упал ей на голову. Какого хрена старая крыса шляется под окнами среди ночи? Если у тебя есть соображения по этому вопросу, изложи их в следующем письме.
После девяти часов вечера ко мне приходит Фельдман, и мы с ним мечтаем о выпивке, в том случае, конечно, если не пьем. Огромное видится только на очень большом расстояние, и я тут решил с полпинка все твои проблемы:
Пусть твой бой-френд получит анонимное письмо, что, мол, в детстве ты жила в литл Сибериа таун  Омск, энд ю вё дефлорейтед бай вишес норд игл виз биг топор на левом плече. Увидишь, твой бэйби сразу сделает тебе предложение, или, на худой конец, посадит  на иглу. Кстати, если ему вдруг ненароком после этого придет в голову, что ты не девственница, скажи ему, что ты еще и наркоманка. В любом случае, ты убиваешь сразу двух зайцев. И сможешь гулять хоть всю ночь.
Океан внутри нашей любви есть, и тут уж никуда не денешься, но помимо медуз в нем водятся подводные лодки и трансатлантический кабель.
                                              Виз Транс-Атлантик кабель
                                              Кава Никамуро Сюдзей."  
  Кава любил давать советы. Если им следовали, он удовлетворял свою страсть экспериментатора. Если нет, то Кава укреплялся в том соображение, что невнимание к его советам приведет человечество к гибели. Частенько, следуя Кавиным советам, люди попадали в затруднительные ситуации. Философа Никамурито такое положение вещей ни капли не огорчало. В конце концов, все начиналось в этом мире за здравие, а кончится, вне всякого сомнения, за упокой, и не нам расшатывать фундаментальные законы мироздания.
  Однако трагедия заключалась в том, что сегодня самому Каве был необходим совет. Хитрозадый индурец, Фельдман, возжелал, видите ли, вечернего кофейку.
   Когда Цоца чего-либо очень хотел, то для начала он требовал безоговорочно и незамедлительно. Обычно в ответ его посылали за мороженым. Тогда он начинал шантажировать и угрожать. За это ему либо давали в глаз, либо спускали все на тормозах. Затем Цоца падал на колени и умолял. Ему разъясняли, что унижая себя, он унижает и нас. Тогда Цоца принимался юродствовать, рассчитывая на вековую предрасположенность русской души к блаженным. Если и таковое поведение не приносило ему удачи, то напоследок Цоца просил чего-нибудь попроще, и пока все растроганно ходили за этим, он брал то, чего добивался с начала, и смывался. Сегодня Цоца сначала попросил Каву показать ему письма из-за границы, чего Кава не мог позволить даже своему ближайшему другу, Фельдману, и, пройдя все свои обычные стадии, жалобно взмолился о вечернем кофе.
   Мужественный бескомпромиссный человек, например, Поручик, при такой диспозиции взял бы письма с собой на кухню и варил бы кофе в душевном покое и в близости милых сердцу документов. Хотя без сомнений, тот же Поручик срезался бы еще на Фельдмонических мольбах, и до этой фазы дело бы не дошло. Но не таков был Кава! Не мог он прямо в лоб сказать Фельдману, что знает, зачем тот отсылает его на кухню. Не мог! Кто способен, пусть осудит.
   Кава ушел на кухню и варил там кофе, пока, по его расчетам, Фельдман не дочитал все письма до конца. И только тогда позволил себе появиться на пороге с двумя дымящимися чашками.
    Однако и Цоца был не всемогущ! Он не мог не насладиться победой до конца, не мог не продемонстрировать Каве своего безграничного превосходства. Кава взглянул на Цоцу сверху вниз, Цоца медленно оторвал глаза от последнего письма, и улыбнулся тепло, по отечески.
   Кава отступил на шаг, пролил плюху напитка на ковер и зарычал: "Пойдем на кухню, ты, вонючая тварь!" Цоца улыбнулся, теперь уже по типу доброго раввина и поплелся следом за Кавой в сладкой обреченности, по свистящему коридору, на полную пара от кипящего белья кухню. Вода из огромного бака залила конфорку, и газ с тупым шипом входил в воздух сладостной вонью. Кава, как всегда, испугался до такой степени, что обогнал события на пятьдесят шагов.
  Друзья еще стояли на освещенном пороге, Кава с двумя симметричными чашками, и Цоца в сползших носках, когда Кава уже щелкнул выключателем (интересно, каким местом он это проделал, ведь обе руки-то заняты), и яблоко морозного взрыва обглодало тонкие ветви оконных рам, лопнули пузыри стекол, хрустко посыпался растрескавшийся кафель. Огонь проник внутрь Кавы, спрятавшегося под стол, и Цоцы, вцепившегося в холодильник. И где-то с той стороны они обнялись и разрыдались, до такой степени вдруг стало весело.


   	



























КАТЯ.

                		  Уксусная кислота в чашке,                 
                 		  Какая длинная формула!
                 		  Бедная моя химия! Бедная моя Дания! 
Полина Барскова.
        
	                                - Я, наверное, святая какая-нибудь?
                                                     - Конечно, ты святая, о чем  речь...
Я. Могутин.

    "Пидарасы!!!" - гаркнул Никамурито, сидя по щиколотку в жидком дерме. Вокруг стоял дождь холодный и острый, как бритва. Кава воровато огляделся. "Пидарасы!" - уже значительно тише повторил он, на плоском, пузырящемся в ливне поле не было ни одного гомосексуалиста, а значит всякий, услышавший Каву, немедленно оскорбился. На поле имелась прорва мокрых и злых человечков.
    Тут же вырос перед Никамурито высокий лаборант в бурой, сырой плащ-палатке, с куском дождя за спиной и с биноклем на широкой, но мягкой груди.
 - Ты чего это? - осведомился он с превеликим в голосе удивлением.
 - Да это я так, про себя - ответил Кава, глядя на лаборанта снизу вверх.
 - Ты смотри, а то домой поедешь! - лаборант развернулся, как теплоход, и скрылся в липком полиэтиленовом тумане. Удаляясь, он смотрел в бинокль, но ничего не видел.
   У Никамурито был сегодня день рождения. Еще до того, как начался дождь, одна рыжая женщина пообещала ему подарок. Известно, какой подарок. Кава улыбнулся, стушевался, и язык сказал за него: "Посмотрим". Язык был не прав. Находясь в системе, используй права, ею предусмотренные, иначе твое пребывание в оной станет пустой забавой. Женщина обиделась. Еще бы. Ты ему все, и просто так, на день рожденья, а он собрался куда-то смотреть. Смотри же теперь.
   День рождения начался вечером, и продолжался всю ночь. А утром появился Глеб. Когда ты отравлен, по крайней мере, тремя видами токсинов, на завтрак гречка, по консистенции напоминающая вываренный ил, а в умывальнике наблевано, мало того, наблевано если не тобой, то той самой женщиной, рыжей губастой вертушкой, которая так и не сделала своего подарка, она вошла в гнусное, веселейшее пьяное варево, выбрала кружку побольше, и залпом выпила гомерического ерша (три водки на одну пива). Тут же упала, и Кава мог делать с ней все, что хочешь. Кава чего-то хотел, но так ничего и не сделал... Так вот в такие моменты всегда вспоминается Глеб.
   Глеб и Митька ступали тяжело, находясь в сапогах. Кава  выждал и сказал: "Я вчера родился, водки хотите?". "А то!" - был ответ.
   Они ввинтились в колючий куст, мимоходом громыхнули собачьей цепью, обогнули патруль. Тут Кава предложил сверить часы. До отправления автобусов оставалось шесть минут.
  Кава, Митька и Глеб стояли в зале, холодном и пустом. В центре зала имелась тумбочка. Кава Никамурито Сюдзей всегда знал, где можно раздобыть водку во время сухого закона. А в это время и в этом месте был сухой закон.  
Кава открыл тумбочку и достал бутылку. Глеб выпил ровно треть, Митька чуть меньше, чем треть, Кава  все, что остался. Потом они подхватили Митьку, пьянющего и счастливого, под ватные руки и потащили к автобусам. 
"Вопрос можно?" - обратился Митька к Никамурито. "Всегда пожалуйста", - Кава икнул. "Каким образом ты определяешь место нахождения водки?". "Видишь ли, - стал рассуждать Кава, - помимо умения наблюдать,  умения делать выводы необходимо приобрести еще навык выделить действующий фактор. Иногда фактор погодный берет верх, а иногда вокруг все оказывается в руках геологии или, того хуже, генеалогии. Иногда необходим компас, а иногда для того, чтобы найти водку, достаточно принять ее внутрь. Есть метод Ломоносова и метод Вилли Кия. Первый описан в любом учебнике по химии, на втором остановимся поподробнее. Сначала Вилли Кий занимает у Галки денег из расчета купить трех лещей. Совершив покупку, он тут же возвращает деньги назад. Затем звонят Поручику и сообщают о намерении возникнуть у него с двумя ящиками пива. Путь к нему лежит через станцию, где стоит машина, торгующая пивом. У Галки снова занимаются деньги. Поручик же не может пить на халяву, поэтому за это время успевает достать бутылку. И дело в шляпе!". "А нельзя ли обойтись без лещей?", - задал Митька  заведомо глупый вопрос. "Есть такая наука - методология!" - важно произнес Кава. "А в данном конкретном случае с тумбочкой... Объясни...", - Митька заискивающе улыбнулся. "Это элементарно. Я ее вчера сам туда положил" - Кава отлично понимал мощь и величие произнесенной фразы. В душе у Митьки что-то екнуло, и он снова почувствовал, что Кава настоящий Человек Искусства!
  И это было бы "нате вам!", если бы не Чила. Он у Митьки ходил в гениях. В другое время и в другом, не менее гнусном месте, Чила сидел возле серой стены в одной майке, и справа от него кутался  в тяжелую, намокшую в тумане шинель, мрачный караульный. Чила вырезал из мокрой деревяшки тупым ножом очередное художество, распространяя вокруг себя аромат "Украинской с перцем".
Чила являл из себя гения во всей тяжеловесной значимости этого слова. Он был обременен двумя вещами. Происхождением и мировоззрением. По происхождению он был лицом кавказской национальности, что сегодня является едва ли не социальным статусом. Но не был Чила ни хачиком, ни дагом, ни индурцем, не был он  даже сваном. Бери круче! Чила родился натурально южным осетином, потомком чуть ли не десятка поколений художников из Цхенвали. Алан, он и в Зимбабве остается аланом, потомком Нартов, закоптивших себя живьем в ходе конфликта с Еврейским богом. Потомок нации, владевшей чуть ли не половиной древнего мира, он презирал эллинов и утверждал, что будет день, когда прозябающий на севере Шерхан вернется и не останется тогда ни лягушонка, ни, как говорится, косточек его. Короче, в смысле происхождения, Чила был человекоподобный аксолотль, реваншистского толка, небольшого роста, лысоватый, с княжеским профилем. Наш маленький фюрер, так называл его Цоца Фельдман.
  Размахивая тупым ножом, Чила излагал охочему до баек караульному основные тезисы своего мировоззрения: "Аланская идея не может быть выражена в словесной форме, поскольку всякому, в ком есть хоть капля аланской крови, она понятна без слов. И всякому ясно место по отношению к аланской идее евреев, особенно евреев грузинских!" Чила извлек записную книжку. В ней, в соответствие с алфавитом, располагалась следующая  информация: на букву "Е" - "О евреях и еврействе", на букву "А" - "Арамейская культура", на букву "Ж" - жиды и жидовские погромы, на букву "И" - Израиль, иудеи, Иуда, на букву "С" - сионизм, на букву "П" - протокол сионских мудрецов, на букву "Г" - Галилея, место, где не живут евреи, "Я" - ямайские негры в руках еврейского капитала, и так далее. Вылив на голову караульному процентов десять заключенной в книжке информации, он захлопнул её, и подытожил: "Древние индоиранцы выработали единственно верный и прекрасный способ устройства общества - Кастовую Систему. Им же принадлежат все лучшие идеи человечества, идеи свободы, равенства, братства и всеобщей любви, в пределах касты, разумеется. Евреи и гринго, разрушив кастовый монолит, превратили все лучшие идеи человечества в сплошной фарс, доказали недостижимость свободы и равенства, и затопили мир тьмой путаницы и непонимания!". "У тебя целое мировоззрение!" - восхищался караульный: "Мне бы так!". "Слушай, - отвечал Чила, - я давно собирался продать свое мировоззрение в хорошие руки. Возьму недорого, пару бутылок кубанской".
	Чила носил пилотку поперек головы и постоянно курил трубку, за что был прозван капитаном. Однажды полковник заметил, что пилотка у Чилы одета как-то не так, и подозвал его к себе. Чила прибыл, печатая шаг. "Рядовой, какого черта носите убор не по форме?" - осведомился полковник зычным дискантом. "Без видимых причин!" - по форме ответил Чила. Полковник увел Чилу к себе в расположение, там поставил на стол коньячок и вкрадчиво осведомился: "Извини, но как ты её куришь, эту трубку?". Чила по сыновнему посмотрел на полковника и стал обучать его капитанской премудрости.
	В отличие от своих друзей, непристойно существующих раздолбаев, Чила обладал хозяйством жизни. И хозяйство это было натуральным. Из медицинского спирта, водопроводной воды и дикорастущих трав, используя тысячелетние рецепты предков, Чила изготовлял напиток, дающий сто очков вперед армянскому коньяку. Этот факт ставит Чилу в один ряд с такими гениями земли Русской, как Ломоносов и Менделеев. Чила любил жену и еще любил Риту, вторую сугубо платонически. Рита была высокая красавица-еврейка с родинкой на щеке и торчащими грудями. "Я, конечно, блядюга, - говорила Рита, - но блядюга моногамная!". И общество соглашалось - за спиной Риты не смолкали шепотки: "Блядь она, конечно, но блядь какая-то благородная". За не в меру семейным столом Галкиного дня рождения Рита обнимала влюбленного Митьку и кричала на всю комнату: "Всех мужиков в тусовке я уже отымела, пора за баб приниматься!", и подмигивала Галке, негодница, не стесняясь родителей. Митька часто любил женщин. Одних больше, других меньше, но женщины боялись его, потому что прежде чем поцеловать женщину, он обычно делал ей предложение. Это было противоестественно, и, вдобавок, асексуально. На кой ляд давать мужику, если на тебе и без того женится. Утром Рита и Митька шли от Поручика, во рту пластилин, а в желудке гнилой картофель.
- Рита! - осведомился Митька, - А не хочешь ли ты водки?
- Хочу! - призналась похмельная красавица.
- В трех шагах отсюда ЗАГС, и если мы сейчас подадим заявление, я куплю тебе водки столько, сколько ты захочешь.
"Проси у меня все, чего захочешь!" - сказал Каве огромный мягкий лаборант с биноклем на груди. Кава курил Митькину трубку. За курение оной Каву называли Кобой и дразнили, мол, маленький Коба опять лег спать в носках, хотя всякий знал, что Кава чистоплюй и меняет носки два раза в день. "Я хочу..." - сказал Кава и осекся. Все это время он мечтал оказаться дома. Мечтал о горячей воде, просто так, из-под крана и о неестественно чистых простынях. Кава истерически хотел домой. Он мог бы попросить, и его отпустили. Однако уехать домой он мог и другим путем. Достаточно было сунуть в торец вот этому самому лаборанту, плюнуть ему на бинокль, и Каву отправили бы домой в наказание. Совершенно невозможно попросить самую страшную кару в качестве награды. Не пойдут они на это! Это ведь все равно, что заменить зарплату электрическим стулом. Воистину, нет людей страшнее гуманистов.
"Ну и чего же ты хочешь?" - осведомился лаборант повторно. "Хочу, - ответил Кава, - чтобы я и эти двое - он ткнул пальцем в Митьку и Глеба, - три дня ничего не делали!" " Ладно, - ответил лаборант, - будь по-твоему!"
После того, как взорвалась столетия нечищеная лампа Алладина и от этого взрыва всплыла кверху брюхом золотая рыбка, Кава осознал, что домой проситься было не только можно, но и нужно. Тут есть над чем призадуматься.
 Все женщины хотят замуж. Многие из них хотят замуж за Митьку. Почему же столь неадекватна их реакция на его заманчивое предложение?
Мышь ловится так. Сначала с пяточка десять на десять метров удаляется вся растительность с таким расчетом, чтобы в центре остался небольшой её островок. В нем гипотетически спряталась мышь. Глеб и Митька методично вытаптывают хрустящую ботву. Островок тает, и напуганная мышь выскакивает прямо в лапы Никамурито. Удивительно приятное чувство. Мышь можно держать только в перчатках, так как у неё острые зубы, но ужасно хочется того же голыми руками, ведь зверек теплый, вибрирующий и нежный, но нельзя!
Потом свекла выдалбливается изнутри и в центр оной помещается мышь. Мышь сидит внутри свеклы и ею питается. В таком виде мышь преподносится женщине. Если мышь подарить голой, то женщина испугается и убежит, и мышь испугается и убежит, а так все довольны, хотя женщина так никогда мыши и не увидит.
Кава Никамурито Сюдзей лежал на залитой солнцем скамье, головой на кипе осенних листьев, голодный и злой со скуки. Истекал третий день его безделья. Глеб и Митька все же поехали домой. Домой к Глебу, он жил неподалеку. Кава не мог заставить себя напроситься с ними. Он был вежливый и ненавязчивый мальчик. Каве предстояло безумно сложное мероприятие. Он должен был завтра повторно изловить золотую рыбку. Эта обитательница метафизических рек обладает холодным, расчетливым, во истину рыбьим умом и нечего рассчитывать изловить её дважды на одну и ту же снасть. Прошлый раз Никамурито проделал это следующим образом.
Митька спал на куче мокрой ботвы. Рыхлый лаборант с биноклем появился на горизонте, а через полчаса оказался и вовсе недалече. Митька спал и видел большую мышь в женской шубе.
- Снимите шубейку, уважаемая, во имя всего святого!  - уговаривал её Митька.    
- Что вы, зачем же! Пойдемте лучше в кино! - отвечало животное бархатистым вульгарным голоском.
	Лаборант взял Митьку одной рукой за шиворот, другой за ватные штаны и поднял над землей. Митька во взвешенном состояние с сардонической улыбкой взглянул лаборанту в глаза и с достоинством произнес:
- Подумаешь, поднял! Во мне весу от силы сорок кило, вот и поднимают все, кому вздумается.
- Работайте, ребята, работайте, пожалуйста, вас же все видят, - взмолился лаборант, - если все бросят, это же никогда не кончится! А у меня дома мама больная и жена-шлюха, вы же должны понять.
- Ах, женщины, женщины... - прошептал Митька во сне.
- Да, - сказал Кава, набивающий трубку, облокотясь на огромный мешок так, чтобы спина плотнее прилегала к оному.
- Да! - сказал Кава покрасневшему под тяжестью сорока Митькиных килограммов лаборанту.
- Да!! - сказал Кава Глебу, вырезающему из свеклы сорокавесельную галеру. - Да!!! Надо работать!
	Три удивления были ему ответом. Лаборант от удивления выпустил Митьку, и тот упал на землю, от удивления проснувшись. Глеб попытался отрезать свеклой кусок ножа и от удивления произвел обратное действие. Через секунду удивление на двух лицах сменилось пониманием, а третье глупое лицо, чтобы скрыть свою глупость, посмотрело в бинокль и удалилось.
	Кава понял, и тут же поняли все. Сколько не обзывай человека пидарасом, это не изменит половой ориентации. И мешок годмише, вырезанных в анатомических подробностях из моркови, будет сожран голодающими Заполярья, а саботаж и блевотина в умывальниках есть подростковый радикализм и индульгирование военным положением. Все здесь должны работать, потому что за выполненную норму обещают деньги. И никто не хрена не делает, потому что денег все равно не дадут, а норма невыполнима. Если норму выполнить, или, хуже того, перевыполнить, то награда за это будет уникальна, так как действие уникально. В этом месте тошно без звезды, так станем ей, пока другие не догадались.
	Ни Кава, ни Митька, ни Глеб не встали со своих мест, не смотря на столь яростно выраженную решимость действовать. Неужто эти трое безумцев решили, не вставая с места, выполнить невыполнимое, выпить море и натаскать в Сахару воды из ближайшей колонки? Разумеется, именно так и никак иначе!
	Всякое невыполнимое мероприятие может быть выполнено и всегда двумя путями. Например, если вам не повезло с рождением, то есть вам не довелось родиться, на худой конец, зубной пломбой свояченицы Онасиса, или Осириса, или еще кого-нибудь из этих, а посетить Сингапур и Занзибар вам, кровь из носу, хочется, то вы можете действовать двумя путями.
	Путь первый. Запаситесь резной вологодской трещоткой для привлечения стай степных волков, их мясом вам придется питаться, и ладанкой с изображением Симеона Столпника, которая, по свидетельству господина Цыбикова, на раз предохраняет любого от колдовства Тибетских монахов, и ступайте строго на Юго-восток, и глядишь, годика через три вы, как ни в чем не бывало, окажитесь на улицах Сингапура, а оттуда до Занзибара рукой подать.
	Путь второй. Необходимо расположиться на мягком, низком диване, имея по правую руку чашку кофе, а по левую горсть молотой конопли для стимуляции мыслительного процесса. Через десять минут размышлений вы припомните, что шапочно знакомый вам господин Анасисенко занял у вас четыре года назад пятнадцать гринбаксов и до сих пор не подумал отдать. Теперь вы встаете и отправляетесь к вышеозначенному господину с целью взыскания долгов. Вернетесь вы домой через несколько часов с серебряным потертым портсигаром в кармане, отданным вам в счет затребованной суммы. При помощи электробритвы, временно превращенной в гравировальную машинку, вы наносите на заднюю стенку портсигара следующую надпись: "Ту диа Александр Сергеевич фром Натали фо э лонг мемори." С полученным предметом вы отправляетесь в места наибольшего скопления иностранных поданных. На вырученные деньги вы приобретаете у старушки с Марьиной рощи серебряную кадильницу, вечное перо 1890 года издания и часы фирмы Павел Буре с кабаньей мордой на крышке. Оснастив их девизом по типу приведенного выше, вы так же сбываете их с рук. Повторив операцию десять-пятнадцать раз, вы вдруг ощутите душевный подъем, и с удивлением обнаружите в правом кармане сумму денег, которой хватит на авиабилет до любой точки земного шара. Однако делец вашего класса, несомненно, должен понимать, что с бабками вашего пошиба и в Тамбове Сингапур.
	Ленивый и томный взгляд Глеба упал на Когановича. Коганович относился к той породе людей, которые одним своим присутствием способны превратить в пригород Житомира даже атолл Сенявина. Не станем перечислять преступления, совершенные этим существом против всего человеческого, дабы не превращать художественное произведение в протокол военного трибунала. Глеб был не злобливым человеком и не за преступления, совершенные когда-то, возненавидел он вдруг Когановича в ту минуту.
	Не далее как вчера, расчувствовавшись в конец, Коганович заявил во всеуслышание: "Знаете, ребята, я лишь об одном жалею в этой жизни!" Глеб, предчувствуя интимнейшее откровение, с вялым энтузиазмом, дабы не спугнуть, осведомился: "О чем же?". "О том, - задумчиво  растянул Коганович, - что послали нас на свеклу, а не на картошку!" В этом было непостижимое, и Глеб продолжил допрос: "Интересно, почему?" На лице Когановича появился оттенок священной грусти: "Так ведь картошка, она же второй хлеб, из нее же пюре можно варить!" После этого он окатил Глеба таким взглядом, что Глеб ощутил себя на мгновение самым интимным другом Когановича, а что может быть гаже, чем чувствовать себя другом Когановича?
 - Коба! - обратился Глеб к Никамурито.- Посмотри, Коганович пюре варить хочет, а мешки не носит!
 - Влад, - обратились к Когановичу Кава и Глеб, - начальник приказал, чтобы ты снес все мешки с поля в одну кучу, машина подъедет, мы их погрузим. 
 - Вот, мы сделали полторы нормы, - сказал Кава лаборанту с биноклем, простирая ладонь в сторону свекольной Фудзиямы.
 - Вот, - сказал лаборант Каве, Глебу и Митьке, когда истекло время наградного безделья. - Больше не будете работать вместе. Мы направляем вас в другие бригады, дабы подтянуть средние показатели. 
	Кава разозлился, и вечером, уже со своей новой бригадой, продал в деревню машину свеклы. У него теперь была сумма денег, которую он поместил сразу в три кармана. На деньги из первого приобрел бутылку Клико для себя, на деньги из второго - ящик водки и цветы для дочки Профессора, на деньги из третьего сел играть и сначала спустил все, а потом утроил свое состояние.
	На подобное Никамурито был в принципе не способен, он не умел делать деньги, однако злость мешает думать, а что еще нужно для бизнеса?
	Вечером он распивал водку и шампанское в неотведенном для этого месте с дочкой Профессора и другими милейшими людьми. Сначала подошел лаборант, на этот раз без бинокля, и сказал: "Ребятки, пожалуйста, потише, приехал Профессор, ходит, вынюхивает!" "Посмотри, с кем сидим!" - Кава продемонстрировал лаборанту дочку Профессора, уютно расположившуюся у него на коленях; она нежно улыбнулась лаборанту. Тот засунул себе в рот кулак и был таков. Потом подошли два пьяных десантника из соседней части. Им тоже хотелось дочку Профессора. Никамурито улыбнулся разбитым лицом, и палка сама вползла к нему в руки. Один из десантников повалился на землю с тяжелым ушибом коленной чашечки. Дальнейшее сражение происходило в адреналиновом чаду, и Кава плохо его запомнил.
	В результате Никамурито отбил свою самку и приобрел уважение десантников. Все участники инцидента умылись возле колонки. Кава провел ночь с дочкой Профессора, а десантники в тяжелейших битвах с переменным успехом. Утром их скрутил ОМОН, и они отправились в штрафбат. 
	На утро, лежа на скамье, Никамурито думал, что хотя домой и хочется, однако проситься туда не стоит, так как есть деньги, чтобы поразвлечься, и есть травма, чтобы не работать.
Спустя два года Кава лежал на кровати в сыром дощатом бараке и понимал, что больше никто и никогда не сможет заставить его работать задарма. Хотя мотива для подобных выводов не было. Было лишь смутное представление об огромной части коллективного бессознательного, о методике жизни в непригодных для этого местах. Это место Кава расценивал, как непригодное.
	Кава был слишком брезглив для того, чтобы применять методику сознательно. Однако не применять не мог, так как боялся за свое здоровье. Из-за неразрешимости такого дуализма Кава пил, и когда напивался, был так весел, а утром, с похмелья, так плох, что товарищи соглашались работать за него. Это было положение вещей в духе методики, но пьянство и похмелье не давали Каве этого осознать.
	Никамурито лучше всех понимал, что будь у него свободной воли чуть больше, ухнул бы он бытие свое в маковую бездну эйфории, растворился бы в оной, как темный сахар в стакане столовского чая.
	 Никамурито ничего не знал и ничего не умел, однако он не был растяпой, и можно даже сказать, что руки у него были золотые. Вещи, которые у других получались сами собой, давались ему с огромным трудом. Это была обратная сторона его способности видеть в простых вещах жутковатые мелочи, смехотворные закономерности и пугающие несоответствия, явления, на которые нормальные люди смачно плюют и правильно делают.
	Когда Каве что-либо удавалось, он просто истерически радовался. Если же у него не получался какой-нибудь пустяк, он впадал в черную меланхолию, сознавая, что бесполезность, бестолковость и неумение являются биологически обусловленными чертами его характера. Поскольку пограничные состояния влияют разрушительно на психику, Кава предпочитал действовать как можно реже.
	Хуже всего Каве давались полные лишений пути к сухому и светлому в отдаленье. Разумеется, в том, что Каве давалось трудно, он разбирался больше, чем в том, что у него выходило без проблем.
	Вчера, на пути в это относительно сухое и светлое место, из другого, реально светлого и сухого, Каву сопровождал Поручик. Они шли от удалявшейся мокрой электрички через трехдневный дождь. Кава чувствовал каждую каплю, бившую ему в лицо, и ненавидел её. Окружающее существовало лишь как дождливая, безграничная пустыня, на краю которой есть сухое и светлое, но оно так крошечно и так далеко, и, кроме того, так плохо известен путь к нему, что спокойней считать его просто несуществующим.
	А времечко тик-так, проходит время. Только что ты подумал, что стоит прикрыть глаза и вот уже она, хрустящая суставами, сочащаяся мокротой старость. Только что ты ненавидел бурые подтеки на стенах и фальшивые, нехорошей воды бриллианты непитьевых капель, покрывающие острую грязь, листву на деревьях, дохлую и нездорово пышную, как французская культура... и вот тебе уже жаль уже с этим расставаться. В детстве Никамурито лил из свинца монеты, имевшие хождение в подростковой среде наравне с юксом и баксом. Горячие монеты сначала блестели, как эта листва, а потом мутнели, остывая, и приобретали священный запах экспроприации экспроприаторов.
	Время идет, и тебе открывается решительность иного рода. Решительность сделать то, о чем ты так давно мечтал, мечтал с того самого момента, когда у тебя впервые получилось что-то, и ты с ужасом осознал, что этим придется заниматься всю жизнь. Ты садишься на рыхлую склизкую кочку и засыпаешь, переставая ощущать холод и сырость, пальцы твои уходят от тебя, и ты сползаешь вниз, под ватное лоскутное одеяло эйфории без начала и конца, в место, где ты от себя не зависишь, а значит, наверное, тебя больше и нет.
	- Поручик, - осведомился Кава, - куда нас несет? Мы погибнем от простуды и усталости, совершенно не за что. Ведь, в сущности, ничего хорошего нас впереди не ждет.
	- Нас ждет сухое помещение пять на пять метров. -бескомпромиссно отрезал Поручик. - Компания, как минимум, двух благопристойных придурков и тот литр спирта, который мы несем с собой.
	- Не густо, - ответил Кава. - Коммунисты в семнадцатом обещали куда больше. Народный вождь из тебя, как из собачьего хвоста сито. Имею альтернативно-оппортунистическое предложение: зайти в ближайший подъезд и раздавить спирт, запивая его падающей с неба водой, и заночевать там, где нас застанет алкогольное отравление. Это даст нам шанс выжить, если принять во внимание антисептические свойства алкоголя. 
	Поручик молчал, и правильно делал. Оппортуниста не перебрешешь. Они продолжали идти и шли через все, что попадалось, до самого конца. Кава был благодарен Поручику. Приятно, когда кто-то разговаривает с тобой так, как ты разговариваешь с собой сам. Духовный стриптиз облагораживает, как созерцателя духовной жопы, так и её демонстратора.
	Они шли до самого конца, а в конце оказался дощатый барак, на из дверей которого обнаружился листок с надписью "Палата № 6". Внутри стояли кровати и стол. На столе стоял оптический прибор, сложный, как все ненужное, бутылка алкоголя, банка лучшего европейского кофе "Херсней" и кассетный магнитофон. В центре помещения валялись мокрые плащи. За столом расположились Кирилл и Глеб. Магнитофон воспроизводил Гершвина с небольшими искажениями.
	Кава вошел. Атмосфера ему не понравилась. Кава не любил излишней куртуазности. Деловитый, как Моногамус Уросови, Никамурито вынул Гершвина из пасти звуковоспроизводящего механизма, и тот перестал жалобно пиликать. На его место Кава поместил "Саморазрушающиеся Новостройки", от чего комната наполнилась чудным монотонным лязгом.
	- Ишь! - задумчиво и чуть залихватски присвистнул Глеб.
	- Весьма! - оценил Кирилл качество шумового фона.
	- А то! - Кава развалился на койке.
	- Тем не менее... - осторожно начал Глеб.
	- Тем, как это ни странно, всегда хватает, -  парировал Кава.
	- Ожидаются дамы, точнее одна... - закончил Глеб свою, мягко говоря, неглубокую мысль.
	- Мы подавим их эстетическое чувство великолепием стола, - поручик вынул из рюкзака банку сгущенки и кипятильник. - Мы приготовим для них ликеры и сладости.             
	Глеб утешился и забыл о потерянном Гершвине. Поручик занялся приготовлением ликера по следующему рецепту: "Стакан девяносто шестиградусного спирта разбавьте двумя ложками дождевой воды, дабы положить начало реакции гидратации, но не пустить её слишком далеко, до завершения реакции прилить к составу банку сгущенки и тщательно размешать. В полученную клеевидную субстанцию всыпать полбанки какао при непрерывном помешивании большим пальцем правой руки. Подавать к столу при любой температуре окружающей среды, не заботясь о последствиях".
	Явился Митька. Незаметно, но основательно, стол украсили банка соленых огурцов и плитка белого шоколада. "Селедка это не хрен собачий! - поучал новоприбывший. - Селедка - это селедка". Запах соленой рыбы, в смеси с духом горячего шоколада создавал неповторимую атмосферу парижского кабачка четырнадцатого века. В ожидании дамы выпили на отвлеченную тему, затем на тему с вариациями, далее по максимально конкретному поводу. Скорость развития событий объяснялась тем, что пили кружками. Наконец, из ниоткуда, сухая, веселая и беспечная, возникла Сестренка Оленька.
	Её считали лесбиянкой и нимфоманкой, так как она сама жаловалась каждому на тяготы жизни молодой извращенки. Эти склонности принесли ей славу и популярность среди молодых повес и прожигателей жизни, славу устойчивую еще и потому, что ни тем, ни другим Оленька не была, предаваясь лесбиянству и нимфомании лишь с целью взвинтить свою популярность до той точки, в которой молодые смазливые повесы станут засыпать её предложениями руки и сердца, и, порвав с пороками, сможет она, наконец, основать здоровую семью.
	Оглушенные алкоголем молодые люди вели беседы и созерцали целующихся Глеба и Оленьку. Глеб так широко открывал рот, что, казалось, там может поместиться вся Оленькина голова. "Он же её съест!" - думал Кава. У Митьки на лице так же отчетливо выделялся трепет. Лишь Поручик мужественной рукой сыпал какао в спирт и сладко щурился, как водитель мчащегося в прорыв танка. Он не знал о том, как Василий Розанов, любимый писатель Глеба, собирался поступить с Наполеоном Бонапартом, а ведь головка молодой извращенки куда привлекательней императорской лысины, а если учесть падкость Глеба на суицидально-нигилистические учения, плюс его же суровое отношение ко всякого рода извратине, то нет у нас даже надежды на гуманистичное завершение начатого. Кирилл уже спал, во сне потягивая душистый ликер, во сне же он прикурил папиросу и попросил у Кавы переписать кассету. На просьбу Кава не ответил. Кирилл не обиделся, ведь глупо обижаться во сне.
	Кава не ответил, потому что в это время обдумывал потрясающий план. Ему  в голову пришла мысль, как спасти Оленьку и Глеба от акта неминуемого каннибализма. Идея состояла в том, что Кава не умел открывать рот настолько хорошо. Кава привстал и протянул Глебу ненужную уже порцию ликера, рассчитывая на пристрастие того к дешевым эффектам. Расчет был верен. Глеб ударом ноги вышиб провокационную посуду из рук Никамурито. Жидкость мутной красной струей полоснула по всей компании, оставляя буроватые пятна на потолке и одеждах. Кава потерял равновесие и рухнул прямо в объятия Сестренки Оленьки. Взгляды их встретились, и Кава подумал, какого черта он тут ползает гоголем перед этой малознакомой женщиной. Лик девушки заволокло мутной дымкой, и Каву куда-то понесло. В момент случайного прояснения рассудка он удивился тому, что на должность архангелов берут людей столь небольшого роста.
- Такое чувство, словно меня откуда-то выгнали, - произнес Никамурито, определяясь с диспозицией.
	Диспозиция назрела нижеследующая. Кава находился в умывальнике, огромном и дощатом. В правой руке у него была Митькина голова, которую Никамурито, с одному ему некогда известной целью, засунул под кран с ледяной водой и держал там, скорее всего, уже некоторое время.
	- Может быть, лучше выпьем? - резонно предложил Митька.
	Кава вытащил его из-под крана, и они продолжили. По окрестностям с дикими воплями носился полуголый Поручик, в руках у него имелась лопата, при помощи которой он стучался в окна девушек и непосредственного начальства. Иногда Поручик наскакивал на деревья. Тогда он хрустко падал на спину, тут же вскакивал и продолжал энергичное, но хаотичное движение. Народ выползал из щелей посмотреть на бесчинства. Из женских комнат появился Коганович. Он платил женщинам в вечер банку тушенки, и они позволяли ему молча сидеть в уголке, пока сами ужинали и беседовали про мужчин. Поручик принял очки Когановича за оконные стекла и легонько постучал в них лопатой. 
- Входите, милые, попляшем! - рычал он при этом.
	 Митька встал в позу городового и предупредительно гаркнул:
	- Народ, расходись, не толпись, больше трех не собираться, комендантский час, мать вашу!
	Народ в момент скрылся в своих конурках.
- Черт бы побрал этого обывателя! -прокомментировал Митька. - Вечно прет под экскаватор, а потом тоскует по конечностям.
	Общество рассосалось. Поручику стало одиноко, он тоскливо шмыгнул носом и решил, что пора и передохнуть. Он грохнул кулаком в дверь какой-то из девических конурок. Рявкнул громогласно: "Кто голые, оденьтесь!" Ввалился в освещенный проем, и тут же раздавил его чудовищным храпом.
	На сцене появился Кирилл. Он сидел на коробке с нивелиром и страшно рыдал. Слезы смотрелись совершенно дико в рыжей щетине, и Кава решил, что необходимо остановить процесс.
- Что с тобой, Кирилка? - нежно осведомился он у щетинистого плаксы.
- Да вот, отца вспомнил, - ответил тот.
	Отец у Кирилла погиб, и изменить это было уже никак не возможно. Однако мир - штука бинарная, и, не умея изменить реальность, данную нам в ощущениях, попытайся исказить восприятие, глядишь, и ощущения изменятся. Кава налил Кириллу стакан, и тот лихо высосал оный, закусив бесплатной слезиной. Митька и Кава беседовали о самозарождение жизни как о вероятностном феномене, и Кава был уже близок к созданию теории антивероятности, основным законом которой являлась полная невероятность всего очевидного, когда взгляд его вновь упал на лицо Кирилла. Тот мучительно и со страшным напряжением размышлял. На физиономии его отражалась такой напряженности мыслительная деятельность, что сам Аристотель, увидев его в эту минуту, забросил бы в лопухи недописанную "Метафизику" и устроился работать преподавателем  физкультуры.
- О чем, Кирилка, думаешь? - осведомился Кава.
- Да вот, - отвечал тот. - Недавно я вспомнил о чем-то очень важном для себя, а потом отчего-то об этом забыл, и жизнь без утерянной информации кажется мне горше бертолетовой соли.
Никамурито налил Кирилке стакан, и тот влил в себя содержимое. Через несколько секунд Кирилл снова зарыдал.
Видя безвыходность положения, и размышляя об убожестве бинарной структуры бытия, Кава попытался встать, упал, и тут же заснул. И ни черта ему в эту ночь не снилось, кроме Поручика, ползущего по потолку наподобие гекона, однако за место раздвоенного языка торчал у него изо рта светящийся меч.
Утром Общество удалилось на работу. Никамурито и Поручика на работы не взяли. По разным причинам. Никамурито уже успел доказать всем свою полную непригодность к осмысленным действиям, а Поручик был, напротив, к оным максимально пригоден и его берегли как козырную карту.
"Под моей кроватью, - размышлял Кава, - находятся две кружки, а в окружающем пространстве присутствуют целых два типа жидкостей. Этиловый спирт и дождевая вода, которой неизмеримо больше, так как за окном дождь, а крыша, опять же, дрянь, а не крыша, то есть протекает. Следовательно, мы достаем одну из кружек и выпиваем находящуюся в ней жидкость. Опаньки! Это этиловый спирт. Следовательно, во второй кружке, вне сомнения, вода. Мы достаем эту кружку и выпиваем. Раз! Черт побери, снова этиловый спирт. Следовательно, Эйнштейн надул все человечество! Надо сказать Чиле, пускай внесет этот факт в свою записную книжку".
Оказавшись в определенном состоянии, не пытайся его покинуть, ибо это бесполезно, постарайся расслабиться и обнаружить выгоды, которые оно тебе предоставляет. Никамурито пошарил рукой под кроватью и обнаружил там два рулона туалетной бумаги. Один он протянул Поручику, другой оставил себе. Кава смастерил из туалетной бумаги тюрбан, Поручик же украсил белыми гирляндами помещение. Сразу воцарился чуть болезненный уют.
- Представляешь, как обрадуются наши друзья, когда, вернувшись, найдут столь праздничную обстановку.
- Глеб огорчится. - Кава щелкнул себя по тюрбану. - Он терпеть не может мусульман.
- Ква! - ответил Поручик.
- Ква! - подтвердил Кава.
Так они и квакали, пока не кончился дождь, и вместе с ним не завершились работы. Выглянуло солнце, и Глеб, вернувшись и увидев тюрбан на голове Никамурито, достал веревку и сказал, что пошел вешаться. Сестренка Оленька и её подруга Катя собрали всю туалетную бумагу и сложили на полу костер. Когда бумага сгорела, они стали бросать в огонь заполненные за день в ходе работ документы. Они горели плохо, их вымочил дождь. Все порешили, что пойдут в разные участки леса и будут вдали друг от друга изучать учебники с тем, чтобы вечером собраться, развести костер и изжарить на нем Сестренку Оленьку, после чего употребить её в пищу под обильные возлияния. Оленька радостным визгом одобрила постановление. Завтра ожидался экзамен, и она была рада отвертеться от необходимости его сдавать.
Кава лежал в яблоневом саду, на границе соснового леса, делая вид, что интересуется текстом учебника. На самом же деле мысли его в этот момент занимали две проблемы. Первая - это наличие в лужах разных картинок. При сливание воды она имеет свойство соединяться, не оставляя шва. Интересно, как с картинками? Вот, например, если набрать воды из разных луж, а потом слить её в одну лужу, сольются ли вместе картинки в одно осмысленное изображение или получится любопытный коллаж? И, черт побери, как отличаются в этой области свойства воды от свойств этилового спирта. Вторая проблема была куда более прагматична, она касалась сосен и самолетов. Вторые вечно летали по небу, мешая обучаться. Вот если, например, взять идеально прямую сосну, отпилить у неё верхушку, и высверлить ствол до корней. Потом наполнить его серой от спичек и зарядить теодолитом в футляре, кстати, напоминающим по форме коническую бомбу. Дождаться, когда траектория полета аэроплана пересечет линию, на которой расположен ствол сосны, подсчитать упреждение, сделать поправку на ветер и шарахнуть! Что тогда?
- Ничего! - сказал Поручик, снимая штаны. - Если связать брючины на концах, сюда влезет столько яблок, что мы не съедим их и за сто лет.
Общество, окрыленное масштабностью предприятия, стало набивать яблоками штаны. Кава с наслаждением принял участие в коллективном труде. Таким образом, чувство здорового коллективизма предотвратило серию авиакатастроф.
Яблоки внутри штанов отнесли в помещение и подвесили на крюк под потолком, с которого предварительно была удалена и пущена в расход вредная общему делу люстра. В свете настольной лампы, под музыку "Лайбах", коллектив, не желая распадаться на индивидуумы, принялся размышлять, на что бы употребить свои немеренно возросшие в результате спонтанной коллективизации силы.
- Знаете... - с тревогой в голосе начал Поручик. - Ведь в этой груде яблок дней через десять самозародится червяк толщиной в бедро, и всех нас съест.
Общество понимало, что необходимо защищать себя от интервенции червяка, но не понимало, каким образом, а поэтому смотрело в рот новоиспеченному вождю. "Каков диктатор, таков и социум", - говорил Вилли-Кий. Господи, если бы все было так просто, самое ужасное это то, что каков социум, таков и диктатор.
Поручик снял штаны с потолка и вывалил яблоки на кровать. Потом выбрал самое большое, прицелился, и бросил его в голову Никамурито. Тот нагнулся, и яблоко пришлось по затылку Кириллу. И бой закипел. Пущенный Митькиной рукой плод пресек существование магнитофона, и целых три яблока превратили настольную лампу в порошок. Один плод нанизался на два оставшихся от люстры оголенных провода и загорелся изнутри зеленым светом подводного ада. Вот теперь все были сами за себя. Коллектив умер, погубленный рукой своего создателя. Какой-то случайный снаряд задел неизвестно как сохранившийся выключатель, и вспыхнул свет электрический и холодный, словно ледяной водой окатил он всех, и схлынул боевой азарт. Яблоки кончились.
Все тихо сидели в недоумении, потирая ушибы. Все хотели знать, для чего происходило происходящее. Никамурито понял, что пришел его черед. Он надел на голову ржавый железный обруч, присел на руины, и стал излагать подоплеку с точки зрения православной доктрины.
По теории его выходило, что яблоко, как плод, некогда погубивший Адама, не может не вызывать враждебных чувств в душе всякого настоящего мужчины, и несколько минут назад на лицо была вполне осмысленная и крайне масштабная акция протеста против всяких грехопадений и тому подобных непристойностей, в ходе которой все проявили чудеса героизма, и, так сказать, выстояли в борьбе. Огромное спасибо может служить всем наградой.
Незаметно в комнату вошла Катя. Она тихо и смиренно выслушала всю излагаемую ересиархом бредовень, после чего, вонзив в него тонкий и бледный перст, выкрикнула: "Ты, грязный, нераскаявшийся алкаш, слабое, малодушное животное, мечтающее о жирной бабе и ломте колбасы. Ты, незнающая покаяния блоха, унылая скотина, избегающая производительного труда. Ты позволяешь себе касаться вещей, о которых не знаешь и аза. И это в эпоху холокоста, и лежа в столь непринужденной позе. Да будь я распоследней католичкой, если душе твоей  разрешат хотя бы понюхать райского блаженства". После этого девушка заплакала и вышла.
Упреки Кати, вне сомнения, были справедливы, хотя и не своевременны. На блаженство Никамурито, натурально, рассчитывать не приходится. И все же.
Да, Кава, ни одна женщина до этого мгновения не испытывала к тебе столь сильных чувств. В этом ты должен себе признаться, и крепко об этом задуматься.
Прошло несколько дней. Никамурито лежал на кровати без простыней, да, в сущности, без матраса. Над ним стоял высокий человек и с чувством декламировал:
- Вот лежит Коба. Лежит он в грязных носках, на грязной кровати, в грязной конуре. И сны ему (так как бытие пока еще кой чего определяет) снятся такие же грязные.
 Вранье! Не было ничего грязного во сне Никамурито. Так что делайте выводы.


ПЕРВЫЙ СОН  КАВА НИКАМУРО СЮДЗЕЯ.

Кава сидел в машине военного образца, под грязноватыми брезентовыми сводами. Мотор машины работал. Отвод выхлопных газов был устроен так хитро, что все они, рано или поздно, попадали в кузов, где рядом с Никамурито было много людей, и все они дружно задыхались. Кого-то даже вырвало. 
Покидать кузов было нельзя. Таков приказ. Никамурито проходил отбывание первого этапа службы по призыву, и пока держался молодцом.
Вдруг брезент раздвинулся, и в проеме показалось улыбающееся лицо Поручика. "Вылезай!" - сказало оно. "Не могу, - отвечал Кава, - исполняю приказание!" "Вылезай! - повторил Поручик, - Ты в этом чайник и лопух!"
Кава выпрыгнул из кузова. "Вона, - так сказал Поручик, - возле казармы стоит человек с погонами. Это майор. Подойди к нему и пошли его на хрен!" Похлопав Каву по плечу, Поручик добавил: "От этого зависит твоя судьба, а может быть и жизнь!"
Кава подошел и послал. Майор, посланный, неожиданно обнял Каву, и густым басом пропел: "Смелый! Смелый и честный! Такие нужны! Назначайся комвзвода!" Майор так же выдал Никамурито бутылку анисовой, дабы тот распил оную за его здоровье. Кава показал подарок Поручику. "Отнеси бутылку в машину и отдай ребятам!" - сказал Поручик. Кава понял, что Поручик на самом деле знает, ЧТО ДЕЛАТЬ. Благодарности ребят не было предела.
Подошел майор: "Отдал ребятам, не нарадуюсь! -  пробулькал он, - А ну-ка, идем в палаточку ко мне, там девочки уж все приготовили к назначеньецу!" Ребята проводили Каву преданнейшими взглядами.
В палатке имелось зеркальце, и походный столик на двенадцать персон. Кава окосел минуты в четыре, и в теплом мареве плывущего воздуха, чуть задыхаясь, спросил: "А можно я того, этого, то есть вообще домой поеду?" "Можно, - ответил майор, сладко подмигнул Поручику, и уютно, как кот, прищурился. - Можно. Сейчас генерал подойдет, так ты его тоже на хрен пошли".
И такая доброта царила вокруг, такое участие, что Кава только удивлялся, как это люди ухитряются не понимать изредка чаяний друг друга.
       

ГАЛКА.
                                        
И это лучшие ночи человечества
О.Пащенко

С новым тебя, Никамурито, предновогодним утром. Вот и окна запотели по такому случаю. Это всегда было так важно для тебя, капли на стекле, чистое белье, и запах шарлотки на скорою руку. Кушай, Кавочка, не обляпайся, как говорил безбородый малороссийский джин по кличке Хоттабыч, разливая по тонким японистым рюмарикам ароматный семидесятиградусный, на еловой коре настоянный, самогон. "Кушай, детка, не стыдись, ведь таблетка это жизнь!" - именно таким образом изложил мировоззрение свое Дик Вилли Кий, подонок незнатного рода, украсив этой сентенцией презентованный Цоце Фельдману справочник по психостимуляторам. И еще белые, почти прозрачные яблоки в украинском саду, где качался ты на подвешенной к яблоне кровати, от души постреливая из мужественной рогатки по жирным, видавшим виды индюкам.
Галка в этот момент, очевидно, тоже проснулась в своей постели. Ой, только в своей ли? В другое время и в другом месте ответил бы Кава: "Какая хрен разница?" Но не сегодня и не сейчас, ибо последний раз посещала дама эта кровать его две недели назад. Хотя и это не столь страшно, ибо куда не заведет авантюриста природного скитание по койкам ближних своих. Страшно то, что предмет Галкиных сексуальных откровений последнее время жестко персонифицировался, и далеко не Кава является предметом оных.
Знали мы времена лучшие, и лишь холодный анализ станет утешением нашим. Что же именно во времена минувшие заставляло Галку, женщину, будем честны, далеко не похотливую, насиловать натуру свою, и, не побоимся этого громкого слова, давать Каве чуть ли не раз в три дня. Что питало любовь неземную, и что повернуло от нас оглобли свои сегодня на пи радиан.
Очень много слов различных в языке русском, и лишь одно станет ответом на вопрос заданный: "ЧАВКАНЬЕ!"
Именно чавканье. То бишь характерное невербальное сопровождение процесса взаимного потребления. Всякий человек, небезразличный к себе самому, ценит, когда жрут его с аппетитом.
А помнишь, как на азовском юге врывался ты с нарочитой грудой свежайших фруктов в полутемную каморку, где ленивая до того, что лень сходить на пляж, и голая оттого, что лень одеваться, плюс голодная оттого, что голой во двор не выйдешь, лежала она, по хорошему тюленья. Ты высыпал на простыни принесенное, и, стряхнув самого себя, смотрел, как исчезают в ней, превращаясь в неё, мокрые, очищенные от горьковатой кожицы персики, хрупко резиновый виноград, истекающие подводнолунные ломтики дыни. Да мало ли еще аттракционов натыкано вокруг процесса совокупления.
Все поржавело, все рассыпалось, так какого же черта не бежишь ты, высокомудрый Никамурито, от этой задастой ленивой самки? Чего ждешь ты? Какого хрена позволяешь ей глумиться над своей могучей и священной похотью? Мало ли женщин, достойных натиска твоего, мало ли задниц, алчущих ласк твоих? И еще один параллельный вопрос, что именно имеют в виду люди, когда с безумством, лучшего применения достойным, встречают радостно начало нового календарного цикла?
Однажды, восседая в позе лотоса среди подушек, жен, попугаев и тонкого елового духа гашиша, отдыхал Никамурито, принимая гостей в процессе сладкого отсутствующего поглаживания серого египетского котенка. Находясь среди гостей, Д. З. долго наблюдал за тем, как вел себя кот на коленях у Кавы, наблюдал и оттачивал идею новую.
- Отличная мысль, - произнес Д. З. - давай сделаем из котенка этого кенгуру.
          - Каким образом? - заинтересовался Кава.
- Свяжем передние лапки ему суровой ниткой и он, волей-неволей, станет передвигаться характерными прыжками, остальное завершит свойственная всему живому способность к адаптации.
- Так ведь котенок, он же хороший.
- А кенгуру, оно что, плохое?
Такова специфическая логика творцов. Единственный действующий фактор создания сущего, когтистая лапа энтальпии. Это явление заставило людей покинуть эдемские кущи, Моисея изойти напрочь из Египта, оно же поведет нас и дальше в пустопорожнюю мерзость межзвездных клоак. Можно запретить друзьям своим обижать присущих тебе котят, но не остановить человечество на его победном, и в чем-то очень веселом пути в непригодные для бытия пространства. Так что пройди до конца, Кава Никамуро Сюдзей, весь нелегкий путь героя-любовника.
Раздался звонок, и в комнату ввалились Цоца Фельдман и Данила Колокольчиков. Никамурито в этот момент мыслил уже глубоко позитивно. Он распихивал по карманам капитал и застегивал молнию на брюках, ибо не застегнув, не расстегнешь.
Никамурито любил женщин, пропитанных чадом бытия. Он обожал шлюх и женщин в возрасте. Цоца же Фельдман испытывал болезненную тягу к женской чистоте, плавно переходящую в педофилию. Данила любил свою жену.
Женщины интересовали Каву как явление, инперсонально. Он умел беседовать с ними, находя ответы на вопросы свои в линиях тела собеседницы.
- Послушай, Кава, - осведомился как-то Поручик, -  никак не пойму, ты просто тихоокеанский залупоносец, или имеешь метафизическую цель?
- Видишь ли, - ответил Никамурито. - Человек - животное, доказавшее свою полную несостоятельность  в социальном плане. Мне эта проблема глубоко небезразлична. Я потратил несколько лет на изучение древисиноведения и палеоботаники для того, чтобы придти, наконец, к интересному выводу. Человек, как и большинство высших скотов, - существо прайдовое. Вот и  собираюсь я сколотить какой-никакой прайд. Так сказать, зародыш нового общества.
	- А хорошо ли, - спрашивала Муся, - спать с разными девушками, уж не гарем ли это?
	- Не гарем, но прайд, - поучал Кава. - В гареме женщины необразованны, ограничены и подавлены. А в прайде весело, все дружно бегают по прерии и развлекаются в пределах, ограниченных инстинктом. Таковое положение вещей ведет к сплоченности, повышению общего интеллектуального уровня и безмятежности времяпровождения. Вот, например, если бы ты не спарилась со мной, кто дал бы тебе прочесть Алехо Карпьентера?
	- Ты умнейший человек, - отвечала Муся, - просто выдающаяся личность. Знаешь ли ты, что у Котофеева член длиннее твоего на два сантиметра?
	- Если ты, Мусенька, будешь подходить к миру и дальше со столь научных позиций, то обнаружишь еще массу отклонений от идеала и чудовищных уродств.
	Муся застывала, растроганная похвалой.
	Не подумайте, что Никамурито не верил в свои теории. Он отлично понимал тот факт, что если под социальное явление не подвести идеологической базы, то оно естественно выродится в разбой и разврат. Но, кроме того, он твердо усвоил, что ни один поступок не совершается по тем причинам, которыми его мотивирует поступающий индивид. Здесь в интерпретации Никамурито сияла брешь, и то, что он её игнорировал, светилось отрешенностью, равносильной героизму.
	Изучая биологию, Кава наткнулся на любопытнейшее явление. Многие породы обезьян совершали свои естественные отправления тихо и тайно. Пример - японский макак. Однако другие, скажем, серебристый гиббон, сопровождали всякое свое проявление сложно модулированными сигналами (выкриками), несомненно, содержащими в себе наименование произведенного акта (обнаружение/потеря еды или самки, испражнение и т. д.). Человек разумный, по мнению Никамурито, относился ко второй породе приматов. Однако уровень регламентации общества и строгость социальных норм выносили сигналы (выкрики) в область внутреннего диалога. Прорывались они оттуда лишь в искаженном, пугающем виде, воплощаясь в произведения искусства, эзотерические учения, эпистолярные отношения и так называемый "мужской разговор". Последняя форма сублимации подвергалась Кавой наиболее обстоятельному изучению по причине её сакральности и древности. Усложнение модуляций сигналов приводило к усложнению уровня регламентации общества. Кава не был настолько тщеславен, чтобы считать себя человеком, открывшим причинку прогресса. Он просто обнаружил логическую петлю, где, как любят говаривать работники ОБХСС, рука руку моет.
	Мчась по предновогодним улицам на машине Колокольчикова, Никамурито находился в состояние непрерывного скольжения в логической петле. С одной стороны, он был уверен, что заезжать за Галкой не имеет никакого смысла, так как в данный момент она наслаждается предпраздничными хлопотами и одновременно методично обдумывает подробности вечернего туалета. Ведь это вопрос фантастически сложный, ибо начало праздника будет проходить в обстановке светской и цивильной, а продолжение в относительно грязном и располагающем к дикарскому разгулью подвале.  Гала занята и никуда не поедет. Кава же не любил заведомо бессмысленных  затей. Однако не заехать за любимой в праздничное утро, - значит подрубить под корень её чувство. Томление было в разгаре, и в его ядовитом дыму ворочалась уже мутная туша депрессии. Но тут к нему на помощь явился Цоца. Он посмотрел на всех с плохо скрытым страданием и произнес: "Знаете, а ведь у меня дома нет елки!"
	- Купить невозможно. - Сказал Данил.
	- Остается украсть, - поддержал его Никамурито. В голове его вспыхнул ослепительный по красоте ход. - Нужна пила и машина. Вторым располагаем, первую попросим у Галы.
	- Гала, солнышко, ты с нами поедешь? - задал Кава основной вопрос.
	- Ой, никак не могу, надо помочь маме, папе и сестре испечь пирог и съесть шоколадку. Кроме того, я еще не придумала, что мне одеть.
	- Хорошо, тогда дай нам пилу, и мы украдем елку для Фельдмана.
	- Вот пила, только не напейтесь и не потеряйте её, ведь пила папина. И еще не попадите в милицию. Эти подонки имеют привычку забирать себе орудия преступления.
	Запасшись ручной пилой (ножовкой) и двенадцатью бутылками портвейна емкостью 0,33 литра каждая, друзья приступили к выполнению рискованного предприятия.
	Зимний лес представлял из себя зимний лес. За подробностями обращайтесь к Пришвину и Бианки.
	Отойдя от опушки в глубь леса ровно на столько, чтобы их можно было принять за трех резвящихся лосей, друзья обнаружили-таки елку. Они отделили её от подснежной части и воткнули в сугроб, чтобы елка подождала, пока люди выпьют немного и обсудят дальнейшие действия.
	- Знаете, что пришло мне в голову? - осведомился Никамурито.
	- Опять какая-нибудь ахинея, - безо всякого интереса процедил Колокольчиков. - Даже Ескоффи, этот единственный здравомыслящий в вашем обществе человек, утверждает, что ты имеешь обыкновение пороть чушь.  А Гузий, так вообще, считает тебя сумасшедшим.
	- Дурак твой Гузий, - вставил Фельдман. - А Ескоффи, он и есть Ескоффи, он, конечно, начало объективное, но в этом его слабость. Хотя доля правды в твоих словах есть. Большинство изрекаемого Никамурито представляет из себя пьяный бред Карла Юнга и Эдуарда Успенского.
	- Так вот, - игнорировал Кава злобные инсинуации. - Мне представляется, что всякий успешно завершенный эстетический акт представляет из себя экономическую махинацию, в какой-то мере фальсификацию, сиречь преступление. Под успехом я понимаю улучшение материального положения в результате творческого акта.   
- Абстрактно и неприменимо. - Колокольчиков плюнул на снег малиновой от портвейна слюной.
 	- Действительно, Кава, какое отношение все имеет к ситуации. Мы здесь сейчас для того, чтобы выпить и насладиться совершаемым беззаконием. Ты не умеешь по-настоящему купаться в событии, упиваться театром реальности. Тебе не хватает настоящей чувственности. Количество твоих любовных связей только замещает отсутствие истинного накала страсти. Вся эстетика твоего существования лишена эротичности и монструозна. - Цоца закончил тираду длинным глотком, вино текло по его щетинистым щекам липкими струйками. Он, чавкая и давясь, потреблял ситуацию. 
- Каким же образом, - продолжил Никамурито, -   солидный живописец умудряется продать за крупную сумму кусок дерюги, выпачканный в краске и негодный даже на подстилку собаке, не загремев при этом на пять лет за мошенничество? Дело же, дорогие мои, в том, что серьезный художник так же отличается от торговца рваными плавками, как фокусник отличается от карманного вора. Вор вытаскивает булавку из галстука джентльмена и прячет ее в карман, фокусник же возвращает украденную булавку владельцу, причем джентльмен заплатил ему цену, сравнимую со стоимостью этой булавки. Заплатил, дабы лицезреть описанное чудо. Что же может заинтересовать нас в этом явлении? Вы, люди поверхностные, наверное, решили бы, что интересует нас эта самая бриллиантовая булавка. Нет, милейшие, булавка - вздор, декор, атрибут. Даже у Фельдмана есть такая штука, только бриллиант на ней фальшивый. Нас интересует не булавка, но Чудо. Выходя из леса с елкой на плечах, кем мы будем являться? Ворами и браконьерами. Любой пьяный коп сможет причинить нам беспокойство. Есть ли у вас идеи, как оградить себя от вмешательства правопорядка в частную жизнь? 
- Нету, - хором ответили Каве посрамленные сотоварищи. 
- То-то, а у меня есть. Мы не станем красть елку. Она пойдет за нами сама. 									Все произошло наилучшим образом. Друзья перемещались в направлении автомобиля, останавливаясь через каждые пять метров для совершения внутреннего омовения, елка следовала за ними. Иногда для вящей убедительности кто-нибудь прикрикивал на навязчивое дерево, якобы стараясь его прогнать. В конечном итоге, елка взгромоздилась на заднее сидение "Жигулей", ей пришлось в этом помочь, она, очевидно, успела нализаться еще до праздника, и долго ворочалась, усмиряемая Кавой и Колокольчиковым. В конце  концов, елка успокоилась, высунув верхушку в окно. Пришел черед усаживать разбушевавшегося Фельдмана. Так и тронулись в путь. Из  одного окна машины торчала верхушка дерева, из другого голова Фельдмана, изрыгающего песни Тома Вэйтса на нечистом английском языке.
Милицейский автомобиль прицелился за ними уже в городе. Непонятно, чем их заинтересовала Даничкина машина: то ли рождественским оформлением, то ли маргинальными песнями. На повороте Данил резко затормозил, и менты проскочили поворот, растерялись, и покатились дальше, не имея возможности развернуться. Данил свернул влево, и, проехав метров сто, остановился возле ларька. Кава вышел и произвел необходимые предновогодние закупки. В этот момент из-за угла появилась та самая машина и тупо остановилась возле той же палатки. Никамурито сообразил, что представители правопорядка не возобновят преследования, пока не пополнят запасы горючего. Таким образом, друзья имели секунд девяносто форы. Звякнули хищно бутылки, еще более хищно хлопнули дверцы, и началась погоня.
Погоня, злобное крыло автомобиля и бешенный серебряно-черный диск, ах, Кончаловский, спасительное падение в серый, рвущийся навстречу хлопьями горизонт, щелканье ветвей о лобовое стекло, нервный мужественный глоток бренди и "Мальборо-лайт" в искривленных губах водителя. Фельдман вылез из окна по грудь и швырял под колеса преследователям праздничные гранаты пустых бутылок. 
- Они не имеют права стрелять, - выдавил Колокольчиков. 
- Чего? - Фельдман уже сидел спокойно и старался побыстрей закрутить окно. В него еще никто и никогда не имел права стрелять. Тихо и нежно улыбаясь, смотрели Кава и Цоца, как превращается в желтую точку на горизонте милицейская машина, несчастный, заморенный плохим уходом кашляющий автомобиль, отравленный старым маслом, и не знающий, что такое антифриз. Могучий, нестандартный двигатель Даничкиной машины дышал спокойно, уютно, по-домашнему. Кава испытал морозную, алкогольную жалость к пропавшей, наконец, на горизонте точке. Они ехали молча по совершенно прямой, заснеженной трассе. Ехали бесцельно просто, прогуливались. Елка уже заняла почетное место на столе у Фельдмана, оставив в салоне аромат зимнего леса и миллион крошечных жестких иголок, изредка впивающихся в зад Никамурито даже через толстые, зимние брюки. Фары были включены, потому что стало темно, и теплой зеленью светился счетчик. Ровная радость движения. В детстве это чувство появлялось у Кавы независимо от присутствия алкоголя в крови. Теперь все стало сложнее. В детстве, правда, были совершенно иные декорации за окнами. Бесконечная сырость брянского леса, полного папоротников, зловещих воронок и партизанских черепов, или сине-желто-розовые вспышки низкорослых деревьев на перегоне между Львовом и Гомелем. Никамурито распечатал яйцо "Киндер сюрпрайз", подаренное ему Галкой еще утром. Внутри оказалась крошечная разборная гимнастка и руководство по ее сборке и эксплуатации. Кава собрал девушку. 
- Хрень какая, - сказал Колокольчиков. - Даже здесь тебе достается баба.			 						Уже возле гаража из-за относительно далекого поворота появились еще две наглые фары и уставились в лобовое стекло Данечкиного автомобиля. Расстояние между машинами стремительно сокращалось. 
- Ну что, Гастелло, отвернем? - поинтересовался Колокольчиков. 
- Сейчас... все бросим, - ответил Кава. - Наглецы обычно бывают трусами и, кроме того,  смерть в подобной ситуации всегда казалась мне достаточно привлекательной.  Спящий Цоца на заднем сидении подтверждающе икнул. 
- Как ты думаешь, - чуть сдавленно осведомился Кава, - пьяные в момент смерти попадают в небесный вытрезвитель или сразу в ад? 
Никто не отвернул.  Оба водителя ударили по тормозам одновременно, и, пораженные таким варварским с ними обращением, машины замерли в двадцати сантиметрах друг напротив друга. Все население обоих авто высыпало под рождественский снежок. Все были между собой давно знакомы, и никто ни на кого не в обиде. Все делились алкоголем, жали друг другу руки и смеялись чуть болезненно, но это скоро прошло, ибо коньяк -  знаменитый антидипрессант.   					Расшалившийся Колокольчиков сел в машину недавних супостатов и куда-то укатил. Все стояли растерянные. Ядовито светили прожектора. Водка и снег пахли детскими слезами. Никамурито давно потерял вкус к устройству крупных новогодних пати на своей территории. В этот раз он допустил за рождественский стол лишь четверых: Галку, Катю, Вилли-Кия и, разумеется, самого себя. На столе была легкая закуска, две бутылки шампанского и литр украинского самогона. Елка горела, бокалы блестели, ненавязчиво мурлыкал Стинг - короче, царствовал кошачий французский уют с легким привкусом законной французской же революции, который сообщали обстановке беснующиеся в другой комнате родители. Вилли-Кий явился последним. Он сбросил на пол рваную куртку и воняющий горелым, старый походный вещмешок. Он стоял несколько секунд посреди комнаты во вздувшихся пузырями на коленках тренировочных брюках, в болтающихся носках, к щеке его присох кусочек потертой моркови, и вдруг завалился по-крабьи на елку, на бокалы, на всю Кавину буржуазную мишуру. Кава подхватил его, чем спас большинство предметов уюта. Галка бросилась подметать разбитые елочные игрушки, Катя переставлять куда-то бокалы, Кава же просто пристроил Вилли-Кия на какое-то ложе и вышел, дабы подавить свое несправедливое негодование. Когда Никамурито вернулся, Вилли-Кий с виноватым видом выкладывал на стол подозрительные стальные банки, наполненные овощными консервами, на скатерти от них оставались круги самых разных, но равно тошнотворных расцветок. По  комнате плыл запах квашеной капусты. Запах наиболее непривлекательной, с точки зрения, Никамурито пищи. 
- Вилли! - Никамурито старался улыбаться. - Это помещение принадлежит мне, и я стану диктовать и навязывать вам декор этого вечера по праву хозяина. Пожалуйста, спрячь свои разносолы. Мы употребим их в подвале. На столе достаточно еды. Я понимаю твое пристрастие к открытым шпротным банкам в карманах и очищенной вобле за голенищем. Но уважать все это я могу только на нейтральной территории. Кроме того, всякому, кто обидит мою елку, я разобью харю в кровь, так как это дерево сегодня мне истерически дорого. 
Вилли-Кий покраснел и стал по мере сил восстанавливать первоначальное положение. 
- Зачем ты так? - Галка помогала укладывать капусту в рюкзак.  - Он же от чистого сердца! 
- Я тоже от чистого. - У Никамурито больше не было настроения. Прошли минуты, ну, может быть, десятки минут, и все вновь образовалось. Вилли-Кий оказался не настолько пьян, а Галка не настолько бестактна. Катя молчала и смотрела большими лемурьими глазами, а Никамурито стоял с рюмкой в руке, и произносил тост. 
- Люди, находящиеся здесь, дороги мне в далеко неравной степени. Нас связывают сложные отношения. Сложные не структурно, а по причине полной невозможности выпутаться из создавшейся ситуации. Невозможности безболезненно нарушить сложившееся равновесие. Если бы меня попросили изобразить графически происходящее с нами, я нарисовал бы свастику. Четыре конца, каждый из которых загнут в свою сторону. Свастика - символ солнца, а я солнцепоклонник, и мне бывает приятно думать, что терзающая меня ситуация есть жертва светилу. Это не первая свастика в моей жизни, но я хочу, чтобы она стала последней. Выпьем за солнышко, за то, чтобы оно приняло, наконец, эту жертву и все бы изменилось, ведь сейчас стержень наших отношений и глуп, и лишен вкуса.									 Все выпили и были согласны, и все хотели, чтобы все изменилось.  Потом  пробило полночь, и люди стояли с шампанским, чокались и смеялись. Пьяные родители уснули. Вилли-Кий и Кава начали один из своих бесконечных и изнурительных споров о природе мироздания. Вилли-Кий, как обычно, пер как танк по прямой, ничего не замечая на своем пути: его логические построения были	 угрюмы и монотонны, а выводы нарочито банальны. Вилли-Кий ждал встретить Истину на этом пути. Кава же не преследовал никаких целей, он развлекался милой его сердцу псевдонаучной словесной эквилибристикой, пытаясь заставить Вилли-Кия свернуть с торной дороги здоровых или болезненных банальностей в хлипкое болото многозначностей, иллюзий и парадоксов. Только с двумя из знакомых у Кавы никогда не проходил этот фокус. С не эрудированным, не верящим ни во что, кроме здравого смысла и опыта, поддающимся влияниям и патологически постоянным в своих пристрастиях, Вилли-Кием, и с грамотнейшим, максимально начитанным, высоко культурным, вычурно мыслящим нравственным коммунистом по имени Ури. И в этом тоже  был парадокс, болезненное неверное мерцание реальности, напоминающее свет гнилушки, которое не жизнь, не смерть, не бодрствование и не сон. Которое накажет всякого, кто станет к нему однозначно относиться и исчезнет, стоит к нему прикоснуться. Потом Кава обнаружил себя бредущим по мокрому снегу (ночью вдруг упало потепление), снег валился вниз теплыми большими сгустками, сквозила какая-то Япония. Кава принялся искать причину эмоции. У бредущего рядом Ескоффи он нашел в руках большой корявый куст алоэ в горшке, непонятно зачем прихваченный с собой в подвал. На  зеленых  листьях столетника лежал снег. Снег на мясистых листьях, именно за это любил Никамурито Куросаву.	
За обширным столом, стоящим на досчатом полу в полуподвальном помещении, потолок которого напоминал сводчатые потолки подводных лодок, находились следующие персонажи: 
1. Кава Никамурито Сюдзей (главный герой данного опуса.)	
2. Галка (любимая женщина главного героя.) 
3. Катя (любимая женщина главного героя.)				
4. Дик Вилли-Кий. (Барабанщик. Любовник любимой женщины главного героя.) 
5. Чила. (Художник. Саксофонист. Законопослушный налогоплательщик. Согласно пятой графе - осетин.)		                  	6. Алекс. (Художник, хозяин помещения.) 
7. Марийка. (Жена Алекса. В прошлом - любимая женщина главного героя.)	
8. Юлька. (Жена Чилы.)								
9. Ескоффи. (Бас-гитарист.)							
   На столе имелся куст алоэ, украшенный стеклянными шарами и серебряными лентами, согласно рождественским традициям. Персонажи располагались симметрично и употребляли спиртное, согласно реестру тостов для крупных светских общемировых торжеств (на случай праздников, религиозных и этнических, существовали другие реестры).									Реестр тостов № 1:
1. Тост за Бога и Святого Георгия.
2. Тост за Святого Георгия лично.
3. Тост, содержащий наименование торжества и поздравления присутствующим.
4. Тост за святые места и мелких божеств (домовых, водяных, леших)
5. Тост за Святого Георгия, собравшего всех нас за этим столом.
6,7,8. Следует три свободных тоста.					
9.Тост за "солнышко". Глаз Бога и Божество-Наблюдателя
10. Тост за присутствующих здесь дам.
11. Тост за великую силу искусства.
12, 13, 14. Следуют три свободных тоста.	
15.Тост - "Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его!"
16. Тост - "За успех нашего несбыточного  предприятия!"
17. Тост за неизвестных нам древних божеств,  предков божеств современных.
18,19,20. Следуют три свободных тоста.
21. Тост "За баркад" (за духовное и физическое изобилие этого стола на все времена. Играет роль своеобразных "баррикад", дойдя до которых, каждый должен задуматься, стоит ли ему продолжать возлияния. После "баркада" любой участник пати может покинуть помещение).
22 - 66. Следуют 42 обязательных тоста, проходящих  отдельным списком.
67. Тост "Ксара Вастриджи" (За Святого Георгия, покровителя порога, аналогичный русскому "на посошок" или "стременной").
Реестры тостов перешли по наследству к семье Чилы от древнего нарта Чиласхартага, крышка черепа которого снималась так легко, что ее пришлось приколотить медными гвоздями. Это стоило ему жизни, так как некий нартовский авантюрист Созырко, известный под кличкой Сослан и состоявший в родственных отношениях с Солнцем, подговорил своего родственника светить как можно ярче на голову Чилахсартагу, от чего гвозди в голове последнего тут же расплавились, и раскаленная медь залила его мозг. Чилахсартаг погиб, а все его потомство навсегда потеряло фантастическую устойчивость к алкоголю, свойственную древним нартам и вызванную возможностью всегда, когда заблагорассудится, снять крышку черепа и проветрить мозги.						На данный момент пять пунктов реестра уже было пройдено и наступило время первого свободного тоста. Как обычно, право первым произнести свободный тост узурпировал Чила. Вот его речь: 	- Некоторые, с позволения сказать, писателишки, в частности, Марселька Пруст, считают, что  наше существование состоит из кучи равнозначной муры, которую они пытаются описывать в своих, с позволения сказать, романишках. Мы осуждаем эту позицию как провокационную и антинародную. Мы утверждаем, что в человеческой жизни очень немного событий. Как правило, не больше пяти на рыло. Некоторым сволочам везет: у них наберется событий с десяток. Некоторым, напротив, достается минимум. Два события - рождение и смерть. Чем же заполняет человек зияющие пустоты между вехами бытия? Некоторые занимаются так называемым творчеством, другие пудрят мозги женщинам, третьи смотрят сериалы и пьют запоем. Отдельные же предпочитают сидеть за столом, вот как мы сейчас, и вести приятные беседы. Все эти занятия равнозначны по ценности и называются ВРЕМЯПРЕПРОВОЖДЕНИЕ. Я хочу выпить за то, чтобы в нашей жизни было как можно меньше зловещих событий и как можно больше приятного времяпрепровождения. Все выпили стоя. Дверь подвала затрещала, и ветхий замок превратился в горсть железной муры. Свирепо окутанные морозным туманом, излучающие густой фон агрессии, в комнату ворвались Цоца Фельдман, Поручик и Б. Ефрейтор (в дальнейшем Б.Е.) Кава опустился на сидение и с грустью подумал: "Понеслась!".	Поручик выстрелил в голову Кавы. Пробка от шампанского задела мочку правого уха, отскочила рикошетом от стены и упала в самый центр блюда соленых грибов. Шипящая жидкость дождем обрушилась на присутствующих. Общество завизжало.						
 - Поздравляем с годом голубой свиньи. - Цоца Фельдман запустил одну руку в тарелку с салатом,  а другую между ног Ескоффи. Тот почувствовал, что в паху у него образовалось нечто новое и кокетливо захрюкал.		Поручик заткнул пасть магнитофону кассетой "Бахыт Компота", положил ноги на стол и расплылся в сладостном созерцании спровоцированного им бесчинства.			 				
- Если я захочу не пить, я могу не пить, - говорил он, обращаясь в сторону Галки, обнимающий Никамурито, и Кати, сидящей у Кавы на коленях. - Если я могу не пить, значит, я не алкоголик, и, если я не алкоголик, то почему бы мне не позволить сегодня себе нажраться до поросячьего визга? Кава посмотрел вверх и увидел, что Катя и Галка целуются у него над головой.  "Чудовищная профанация", -Никамурито закрыл глаза. Никамурито открыл глаза, чтобы узнать, чьи  это губы он так страстно облизывает. Глазам его представилось лицо малознакомой самочки, явившейся незаметно  выполняющей здесь роль любимой женщины Цоцы Фельдмана.						
 - Почему, когда я общаюсь с тобой, я чувствую себя такой сукой? - задала вопрос Каве любимая женщина Цоцы Фельдмана (для удобства в дальнейшем именуемая Катя-2.)
 - Вероятно, мне удается разбудить в тебе твою подлинную, истинно женскую сущность. - Кава вспомнил обвинение в половой холодности, выдвинутое Цоцой в адрес Кати-2. Кава просунул руку в джинсы девушки и почувствовал, что ягодицы у нее ледяные. - Пойдем в помещение, здесь весьма не жарко.					
- Зачем, здесь хорошо, прохладно. - Катя-2 всем своим видом старалась показать, что не имеет представления о том, где находится правая рука Сюдзея.			
 - Пойдем танцевать.	 						
Кава танцевал, не испытывая никаких эмоций, пока с него не сняли рубашку. Кава и Б.Е. танцевали в центре комнаты танго. Все остальные сидели вдоль стен и предвкушали гей-стриптиз. Марийка не выдержала, она хотела принять участие, но положение молодой матери не позволяло, так вот - Марийка не выдержала и сняла с себя кофту, обнажив остренькие крепкие груди, приковавшие на оставшиеся полчаса взгляды Ескоффи и Фельдмана. Ескоффи вспомнил, как однажды на шашлычном бездэй-пати Кава и Марийка битых полчаса массировали его член, не добившись никаких результатов. "Вот, не умеете",- сказал им тогда довольный Ескоффи, после чего Кава и Марийка оставили Ескоффи в покое, и предпочли совершить соитие у него на глазах. Тут-то реакция была на лицо, но поезд ушел, и, слава богу, что ушел.				
 Песня кончилась, и абсолютно голые Никамурито с Б.Е.  удалились в соседнее помещение демонстративно и в обнимку. В соседнем помещении Кава взял в рот член Б.Е. и принялся с удовольствием его облизывать. Минуты три все шло своим чередом, и вдруг Кава ощутил некую напряженность в атмосфере. Он сел рядом с Б.Е.	
- Ну вот, опять. - Б.Е. сжал губы и задумался.		 		
- Что случилось? - осведомился Никамурито.				
- Опять чувствую себя девушкой! - Б.Е. запустил ботинком в ударную установку. Загрохотали барабаны.Загрохотали барабаны, и Кава встал из-за стола с кружкой, наполненной кровавой жижей в правой руке и с огромным зазубренным ножом в левой. Лицо его было каменным, а походка.... Так направлялся бы в известное место Командор, если бы у него была возможность выпить для храбрости. Поручик, голый до пояса, молотил в барабаны переломанной пополам шваброй. Голова Поручика с любопытством и некоторым недоумением наблюдала за тем, что делают его руки. Грохот был такой силы, что казалось, будто это он заставляет качаться фонари за окном.				
- Прекратить безобразие. - Кава принял позу констебля перед демонстрацией. - Наверху спит ребенок!						
- В чем дело? - ответила голова Поручика. - Тебя так заботит здоровье семикилограммового уха, которое там наверху родилось? Или, может быть, ты, когда родишь что-нибудь подобное, станешь запрещать мне курить в твоем подъезде? Что для тебя важней - мужская солидарность или падеж детей в Никарагуа?				
- Что для тебя важней, мужская дружба или то, с кем спит твоя жена? - спросил Вилли-Кий у Никамурито, который вылил ему на голову содержимое своей кружки, когда обнаружил Галкину грудь во рту у Дика Вилли-Кия. Никамурито не удостоил его ответом. Он увидел в дальнем углу комнаты следующую картину: на грязном мате в полном облачении спал Цоца Фельдман. Лицо его светилось удовольствием и чувством самодостаточности, глаза были блаженно закрыты, губы издавали пивное бульканье. Жуткий храп представлял из себя некий стабильный шумовой фон и от этого делался полностью незаметен. В изголовье импровизированной постели в тишайшей задумчивости примостилась Катя-2. Поза ее говорила о смирении, усталом счастье и радостной готовности нести свой крест хоть до Симферополя. В противоположном углу зала находился Чила. Перед ним стоял этюдник. Он что-то размашисто писал грязными гуашевыми красками. Кава пошел посмотреть на картинку.					 - Это картина. - Объяснил Чила. - Православный сюжет. Святая Екатерина со Свиньей. Однажды этой достойной женщине всю ночь довелось стеречь жертвенного поросенка.
  Кава задумался: вот лежит человек, который ел сегодня руками из общего блюда квашеную капусту, закусывая рюмку, поднятую за "Нежное сердце матери". Он  ел квашеную капусту и плакал, ибо был растроган нежностью материнского сердца, ибо ничто человеческое ему не чуждо, ибо все свойственное ему истинно человечно. И не надо бояться быть похожим на свинью. Надо бояться обидеть в себе этого розового поросенка с чувствительным пятачком. Видимо, творец создал свинью и человека, дабы они шли рука об руку, сделал их братьями, один из которых нем и ходит под себя. Мусульмане и иудеи свинины не едят, называют свиней животным "нечистым", презирают их, освобождая своим презрением от обязанности умирать для здоровья двуногих. Какая трогательная, стыдливая забота о ближнем. Благодеяние через презрение. Так власть имущий швыряет монету стремящемуся к нему калеке, боясь запачкаться. Сентиментальность и жестокость, брезгливость и неопрятность, доверчивость и вероломство, изысканность и пошлость - и. т. д. и. т. п. Вот качества, свойственные только самым человечным из человеческих существ, только самым ярким и привлекательным личностям, тем, к кому тянутся люди. Но ведь эти качества свойственны всему свиному племени. Великая свинья способна сочетать в себе те противоположности, которые уживаются лишь в сильнейших представителях рода человеческого. Поэтому спи, Цоца Фельдман, спи так, как может спать только настоящий человек, да приснятся тебе лебеди и огромные груди, розы и крашеные губы, капля росы на вульве и кружка пива с нежной пенкой, спи не стесняясь, хотя это лишнее, ты и так ничего не стесняешься (несмотря на чудовищную стыдливость, тебе свойственную), потому что чего стесняться настоящему Человеку, истинному представителю Вида, защищенному от всякой пакости прекрасным Равновесием Качеств.	Кава Равновесием Качеств не обладал, а сейчас ощутимо терял и самое банальное равновесие (выше обозначенный монолог завершился уже по пути домой). Кава стеснялся своего опьянения, несмотря на то, что со стыдливостью у него всегда были большие проблемы. Дабы откровенно и глупо не упасть, Кава швырнул находившуюся у него в руках бутылку в окно. Бутылка попала в выступающий над ним крюк и разлетелась в прах, не повредив огромного витринного стекла. "С Новым Годом, Голубые Свиньи!" - заорал Никамурито, так как настроение его улучшилось. Он был талантлив. Талант - это когда брошенная тобой бутылка попадает именно в единственный в мире железный крюк. Перед уходом Никамурито предложил Кате-2 идти к нему на ночлег. "Я не могу бросить Славу, ему плохо", - ответила девушка. Так одна добродетель всегда ведет за руку другую. В этот раз проявленная преданность спасла женщину от разнузданной оргии.				
 За руку в данный момент Кава вел Галку. Поскольку другая его рука была теперь свободна, он обнял Катю (не Катю-2, а любимую женщину Кавы Никамурито Сюдзея). Сзади, совершенно не стесняясь опьянения, бесконца падая и невнятно выражаясь, плелся Дик Вилли-Кий. Он тоже был лишен прекрасного Равновесия Качеств, он всегда гордился своей  ипостасью. 					
 Так и вошли они в дом Кавы Никамурито Сюдзея. Кава постелил одну большую постель для себя, Кати и Галки, и одну, совсем маленькую, для Вилли-Кия. Тот проявил благородство и улегся на маленькой постели. Кава ничего не проявил и забрался в большую. Погас свет. Галка запустила руку в пах Никамурито, Катя положила его руку себе промеж бедер. Никамурито наслаждался краткой секундой уюта, так как теперь он должен был выбрать, какой из женщин ввести первой член во влагалище. Если сначала сделать это с Катей, то стремительно остывающая Галка, скорее всего, уснет за время коитуса, и будить ее будет невежливо. Кроме того, Кава чувствовал, что теряет Галку, что количество отпущенных на их долю соитий стремительно бежит к концу, почему и хотел ее немного сильнее. Однако, с другой стороны,  если начать с Галки, то Катя, убежденная в том, что Никамурито любит Галку сильнее, впадет в истерику и произростет нечеловеческий бардак.										
 Кава набросился на Галку, когда она повернулась на спину, и ему ударило в нос ослепительно-животным запахом ее лобка. Кава пробрался в густое, маслянистое влагалище, грубое и выпуклое, как волна. В этот раз он делал все крайне агрессивно и Катя потом говорила ему, что часто вспоминала эту сцену, чтобы возбудиться. Когда первое бешенство прошло, Кава стал искать Катину вульву, дабы ее лизать.										
 Он нашел Катю одетой возле двери комнаты. Она хотела уйти. Кава посмотрел на Галку, она спала. В этот момент его член находился у нее внутри.			 	
  Галка проснулась от шума. Около двери, прижимаясь к ней спиной, сидел Кава. Катя молча пыталась открыть дверь. Кава молча смотрел снизу вверх. Галка подошла, кого-то обняла, кого-то подняла с холодного пола, и кризис пошел на спад.			
 - Катя, ты должна понять. - Галка говорила сверху вниз, Катя смотрела глазами вверх и тихо хныкала. - Любовь - это не пальма в кадке, ее мало поливать раз в неделю. Любовь - дороже всего этого: дороже и тебя и меня, она круче всякого соития и светлей любого оргазма."Интересно, - подумал Никамурито, - Галка когда-нибудь испытывала оргазм?" Он был с ней уже пять лет и не мог однозначно ответить на этот вопрос.		
 - Я знаю, что такое любовь и сколько трудов требуется, дабы иметь ее в сохранности. - Галка развивала тему достаточно монотонно.					
Вилли-Кий проснулся и смотрел снизу вверх на Галкин зад. Зад стоил того. Катю успокаивала бесконечная, ритмичная, напоминающая украинскую песню, Галкина проповедь. "Интересно, - подумал Никамурито, - Галка когда-нибудь испытывала оргазм со мной?". Ему смутно хотелось кастрировать Вилли-Кия.				
  Утро было розовым и сладким, утро было туманным. Галка и Вилли-Кий готовили на кухне завтрак, в обществе шумно похмеляющихся родителей Никамурито. В это время Кава занимался в тропической позе любовью с Катей в своей комнате. Потом родители упали, сраженные утренней дозой.				
 В ванной шумела вода - самый светлый звук - квинтэссенция детства. В ванной сидели Галка и Вилли-Кий, держась за руки. На стиральной машинке расположился Кава. Катя сосала ему член.  В спине шипело смешное тепло. Сквозь мутную глухую сладость Кава понимал, что в эту ночь он имел Галку последний раз в жизни. 		
 Потом Кава уснул, и вот какое ему было видение.
ВТОРОЙ СОН КАВЫ НИКАМУРИТО СЮДЗЕЯ.
Снилось Никамурито, что вот уже больше пяти лет прошло с тех пор, как благополучно расстался он с Галой. Что вот уже больше шести месяцев, как он женат на женщине по имени Мишка, обладающей крошечным выпуклым лобком в коротких жестких кудряшках, усиками над верхней губой и темными, мягкими, вздернутыми вверх грудками. Ступни у Мишки круглые, бледно оливковые, с тонкой кожей.					 
 И вот, значит, поехал Никамурито отдыхать со своей супружницей к морю. Море казалось достаточно качественным, но какого-то фиолетового, не очень приятного для глаз оттенка. Кроме того, дошло до сведения Сюдзея, что первая его женщина, Аня, отдыхает неподалеку. Стал Кава искать с нею встречи, и, ясное дело, скоро нашел. Отношения же его с женой были такого свойства, что посещать любовницу мог Никамурито только в тайне. Так все и шло. Солнце светило, море плевалось ультрафиолетом, а Кавину кожу стал покрывать эдакий вычурный зеленоватый загар.				
 Однажды, проснувшись густой сверчковой ночью в глиняной хижине, не обнаружил Сюдзей рядом с собой молодой жены. Этой ночью Аня дала ему утешения, но на следующую ночь стал Сюдзей Мишку следить. Видел он, как вышла она к калитке, как остановился перед домом грузовик с кузовом, полным бледных мужчин во фраках. Двое из них подали Мишке затянутые в белые перчатки узкие ладони. Мишка взлетела в кузов, и умчался проклятый автомобиль в душную ночь.					 
 Утром вернулась Мишка, усталая и сладкая, и Кава ждал ее у порога.				
- Ты, наверное, не спишь никогда? - спросил он.			
- Да, я не умею.									
- А ведь мне все про самосвал известно.					
- А я про Аню все знаю.							
- Так, может быть, больше не будем?					
- Я придумала лучше. - Мишка поцеловала его, от губ ее пахло даже не вином, а каким-то более чудным и приятным признаком опьянения. - Мы с тобой больше будем-нибудем, а меньше совсем не будем.							
- Ты все очень хорошо придумала.				
 На следующий день они с утра до ночи гуляли по пляжу в одну сторону, счастливые и тихие, и ушли так далеко, что все люди остались сзади. Они разговаривали и надеялись на максимальное, когда свалился вечер, изменив цвет растений. К Ане приехал высокий угловатый муж из Петербурга.						
 Неожиданно, ко всеобщему ужасу, на верху, там, где проходила дорога по размываемому прибоем склону, возник грузовик - черный жук и два конуса белого света. Мужчины во фраках прыгали через борт, и неслись вниз по склону, развивая фалды и подняв над головами черные с белыми кончиками трости. Мишка вжалась в песок. Кава достал нож. Он очень боялся, что его убьют. Его и в самом деле, тут же убили. Он упал на собственный нож с расколотой головой.								
 Потом грузовик несся по пустому шоссе и Кава вел себя вовсе не правильно. Он все глазел по сторонам, хотя на нем был уже черный фрак. Каву поправили, и он сосредоточил взгляд на ступнях танцующей на кузове Мишки. Босые ноги девушки стучали в нагретый пол кузова, но звука не было слышно за воем мотора. Все мужчины смотрели на ее ноги, сидя по краям кузова на деревянных скамьях. Скоро Кава понял, в чем дело. Ему стало очень приятно, но он не стал бы мириться с этим, если бы у него был выбор. На этот раз выбора не было, и пришлось наслаждаться вечно.


НИКИТА.
      Я на отдыхе, наверное, что ли?
 Я.Могутин.
Тогда все люди еще жили на стене,цепляясь за нее чем попало.                                                                    С.Алтухов.
  Никамурито в детстве любил бросать ножи в цель. Это пристрастие не покинуло его и в более зрелые годы. Но потом он делал это совсем иначе, с некоторой насмешкой над производимым актом, отчего ножи стали попадать в цель значительно реже, однако, еще через некоторое время тело его научилось учитывать и эту насмешку, наполнив действие новым совершенством. Совершенством второго рода.			
 Поначалу упражнение в ножеметательстве было простым наполнителем летнего досуга для склонного к одиночеству ребенка. В тягучем и пыльном, обреченном на неподвижность, воздухе украинской деревни Никамурито поднимал с земли тусклый кусок железа, закованный в деревянную колодку рукоятки, отходил на заданное расстояние и швырял нож в ствол огромной мучительной ивы. О том, удачен ли бросок, Кава узнавал по звуку. Раздавалось короткое  изящное гудение и сладкий хруст (значит нож вонзился в ствол и предстоит приложить приятное усилие для его извлечения) или возникало хлипкое непристойное бульканье и через долю секунды отвратительный шип подсохшей травы (значит, требуется сделать вид, что ничего не произошло и, прячась от самого себя, искать сомнительную игрушку). Вышеописанные эволюции то ли ритмом своим, то ли необходимостью концентрации, то ли еще какой-нибудь чертовщиной вводили Никамурито в подобие транса, суть которого слабо видна в словах "я продолжаю, и все, что вокруг".
 Позже Кава стал садиться на велосипед и уезжать куда-нибудь к чертовой матери в посадки. Транс усиливался от сознания фактического одиночества. Из десяти бросков неудачными стали только два, а потом и вовсе исчезли неудачи. Никамурито постепенно усложнял свою задачу, увеличивал расстояние, менял позы. Однажды у него сложился свой стиль, и с тех пор он метал нож только одним методом, попытки усовершенствовать или сменить стиль приводили только к отрицательным результатам.		
 Однажды, проведя наедине с ножом день, Никамурито ощутил то возбуждение, о природе которого уже догадывался. Он создал одиночество в квадрате, забравшись в грубые, серые заросли лещины, где и доставил себе удовольствие единственным доступным ему тогда способом. После этого уже всякая "тренировка"  завершалась мастурбацией.	
 Разумеется, первым толчком к подобным упражнениям послужили приключенческие фильмы, посмотренные Кавой во множестве, герои которых, как правило, обладают большими способностями в стрельбе, вождении транспортных средств и метании ножей. Нож Никамурито выбрал потому, что ему была совершенно непонятна	механика процесса. Почему предмет, имеющий две равнозначных стороны, в искусных руках как бы теряет одну из них. В процессе  этом было все удивительно: и то, что нож, вращаясь в воздухе, в конце концов, бьет в дерево именно кончиком лезвия, и неуловимость для взгляда движения рук метателя, и сила, с которой нож ударяет в дерево, вдесятеро превосходящая силу бросающего его, сравнимая с силой летящей пули.		
  Лук и ружье были привлекательны, но не были чудесны. По большому счету, без конца упражняясь, Никамурито надеялся, что по мере совершенствования мастерства, он станет медленно разбираться в механике чуда. Мастером он стал,  но так и не понял, каким образом он делает то, что умеет делать в совершенстве всю жизнь. И не только этим, а всем, к чему он шел мучительно и долго, и механики чего так и не смог до конца себе объяснить. От осознания этого Каве стало одиноко, горько и смешно. Но он продолжал бросать ножи, горьковато насмехаясь над собой. В момент производимого акта он был всегда одинок и всегда абсолютно защищен. Но стоило ему завершить, как казалось, что все вокруг бросается на него и начинает щипать и глумиться.			
  Кава, Вилли-Кий и Галка отдыхали в средней полосе на берегу озера в начале августа. На небе болталось мягкое солнце, ветер имел ту консистенцию, которая заставляет вас ощущать свое тело, как нечто непривычное и чуть ли не пугающее, - короче, был очень слабый ветер. Они находились на этом безлюдном берегу уже около недели. Только Галка чувствовала себя в гуще томительного безделья как рыба в воде. Она часами лежала в полутени, гладким оранжевым тюленем, с книжкой в крупной ладони или просто так, пялясь в матовое небо. Кава же на третий день взял пилу и топор и принялся валить коллекционные сосны и строить из них столы и лежанки, плоты и шезлонги. Ему весьма мешало отсутствие гвоздей, но скоро он освоил древнюю методу строительства без применения железных креплений. Вилли-Кий присоединился к нему. Вдвоем строить было веселей. На третий день после начала лихорадочной деятельности выяснилось, что все возможное уже возведено, и что техническое оснащение данного филиала эдемского сада завершено во веки веков. Единственным развлечением осталась рыбная ловля. Кава отлично понимал, что в этом водоеме поймать что-либо путное может только специально оснащенный профессиональный рыболов. Однако это не мешало Никамурито и Вилли-Кию без конца изобретать все более монструозные орудия убийства водоплавающих, жертвами которых стали два окунька-подростка, не постигших еще пользы от уважения к профессионализму. Последним и заключительным шедевром Кавы и Вилли-Кия стала удочка десятиметровой длины, удилище которой у толстого конца достигало толщины Галкиного бедра (бедра у Галки были мощные, мускулистые и шероховатые от крошечных белых волосков). Леску этого удилища усеивали шестнадцать крючков разного размера, а сама леска была длиною в Млечный путь. Втроем они поставили сооружение вертикально и толкнули в сторону центра водоема. Галка отпустила последний из шестнадцати крючков. Шестнадцать извивающихся червей взмыли в небо и понеслись к середине озера, где благополучно и потонули навсегда, вместе со всем подводным агрегатом. Поплавок был виден с берега только в бинокль.			
- Для того, чтобы подсечь этой удочкой, нужно вызывать плавкран, а стоимость его услуг значительно превышает цену максимального улова, поэтому я предлагаю забыть о существовании очередного Гинессовского рекорда и больше не пугать пиявок в этом болоте, тем более что бинокли мы с собой не захватили.		
 Галка согласилась с Кавой и сразу же вернулась на излюбленное свое место, на подстилку, лежащую в середине земляничной поляны, а Вилли-Кий еще долго всматривался в горизонт, изредка бормоча себе под нос: "По-моему, клюет".  Но   в три часа по полудню и он пришел на поляну и стал стукать барабанными палочками по сухому корню, дабы повысить свое мастерство барабанщика.					 	
 Вот тут-то Кава и достал свои ножи, и отошел поодаль, и принялся терзать ствол сосны Бенкса.  Его тайным желанием было привлечь всех к своей забаве, и надо сказать, что ему это удалось с успехом. 								
  Все метали ножи в порядке общей очереди, причем, Никамурито стремился научиться бросать два ножа одной рукой, Вилли-Кий постоянно менял расстояние до цели, смещал руку относительно центра тяжести, применял виденные в кино приемы, брал то один нож, то другой, что приводило всегда к одному и тому же отрицательному результату; Галка же все время спрашивала у Никамурито совета, Никамурито старался ей помочь, но осознавал, что все ее проблемы в дряблости жеста, которое преодолевается долгими упражнениями, или не преодолевается вовсе. Сказать ей об этом  Кава не мог, так как Галка вообще считала себя слишком крупной, дряблой и неудобной особой, хотя на самом деле представляла из себя очень ладное, прочное и аккуратное животное. В какой-то момент Галка вдруг откровенно разревелась, лицо ее стало красным и мягким, как клубника, плечи обвисли, и она ушла рыдать в сторонку. Вилли-Кий поплелся за ней. Никамурито убивали наповал женские слезы, и, борясь с собой, он принялся еще с большим ожесточением тренироваться. В конце концов, он воткнул в трещину коры два цветка ромашки, отошел на пятнадцать метров, метнул нож, который, вонзившись как раз между стеблями цветов, перерезал их оба, и они упали в две стороны симметрично. Тут Кава заметил, что за ним наблюдают.					
  Дальше опять развлекались вместе. Сухое дерево назвали Муфлоном. Раунд игры строился так. Кава и Галка бежали с двух сторон к дереву, по обезьяньи крича, и бросали в него колющие и режущие предметы. Когда те у них кончались, они падали на траву, а из кустов вырывался Вилли-Кий, воя по-шамански, и швырял с силой, достойной лучшего применения, в дерево два топора. Все были потные, все смеялись и тяжело дышали. Это, конечно, была профанация, грустная, как картинки из "Плейбоя", посвященные годовщине Великой французской революции. Но зато это было весело и сладко,	и всем было здесь место.				
  Ночью, когда Кава и Галка закончили заниматься друг другом, а Вилли-Кий вытер ее салфеткой, сам он  перед отъездом из города  дал двухмесячный обет трезвости и безбрачия, они вылезли под звездное небо и расселись у костра. Вилли-Кий вырезал из полена предмет, более всего напоминающий два колеса на оси, причем, одно из колес было шире другого.							
 - Что это ты удумал?, - спросил Никамурито.				
- Это будет половник. - Вилли-Кий продолжал страдать.		
- Фантастический уровень апроксимации. 
У тебя феноменальные математические способности.					Кава считал, что никакого половника у Вилли-Кия не выйдет. Разумеется, он оказался прав.							
 Отрывок от начала главы и по сие место представляет собой  поток воспоминаний, начавшийся у Никамурито еще внизу, и прерванный неадекватным, или даже на редкость подлым, поведением стены. Поток прервался, когда Кава находился уже достаточно высоко на стене, и цеплялся за нее, чем попало. Порода крошилась под пальцами и Кава медленно, но неотвратимо сползал в пропасть.				
  Никамурито оглянулся назад. Под ним обнаружилось метров двадцать стены из серого, выветренного кремня и бурого песчаника. Уклон ее составлял градусов восемьдесят, и нижним концом она упиралась в пляж, которого не было видно, так как гнусная стена еще имела и радиус. Оглянувшись назад, Никамурито также обнаружил, что все зацепки, которыми он воспользовался для того, чтобы оказаться здесь, обрушились под его шагами, и никакой возможности спуститься нет. Стена имела еще и то свойство, что при желании в нее можно было засунуть руку по локоть, чем она и лишала возможности за нее нормально зацепиться. Никамурито размышлял. В его распоряжении было минуты две. После чего поступательное движение его по стене вниз должно было приобрести такое ускорение, что логично переросло бы в полет. Как только Никамурито осознал, что следствием выше описанных эволюций может быть его, так сказать, смерть, он оказался парализован страхом и отвращением к своему неестественно скрюченному телу, имеющему голову, расколотую наподобие арбуза, и к тем смутно знакомым людям, что стоят склонившись над столь не эстетичным предметом. Никамурито запел песню советского композитора, отвлекся, и тут же понял, что тело его даром времени не теряло, что руки его выкапывали в каменном пуху ступеньки, глаза искали сухие корни и другие, более менее надежные опоры, а вектор его поступательного движения сменился на противоположный, то есть он уже не падал вниз, но карабкался вверх, причем, весьма бойко. Не прошло и десяти минут, как он преодолел тридцать метров, отделявшие его от некоего подобия леса. Лес этот отличался от нормального тем, что деревья и кустарники здесь росли перпендикулярно стене, сиречь параллельно земле в человеческом понимании этого слова. Достигнув опушки, Кава решил передохнуть. Находясь в нормальном лесу, он облокотился бы  о ствол и посмотрел бы в небо. Здесь же он зацепился одной рукой за более-менее надежное дерево, повис и посмотрел вверх относительно абсолютной или абстрактной земли, читая относительно "леса" вперед.							
 Наверное, необходимо сказать несколько слов о том, каким образом Никамурито оказался на стене, и что заставило его отважиться на столь опасное предприятие.		 	     
 Никамурито лежал на прохладной гальке под палящим солнцем и размышлял о том, что было бы очень недурственно провести в таком положении максимальное количество отведенного ему времени, желательно всю жизнь, однако имелись факторы, лишавшие его душевного покоя.  В этом есть некая инфернальщина. Стоило Никамурито обрести душевный покой, как тут же отыскивались подобные факторы. Первым из них в данный момент была пустота Кавиного желудка. Второй фактор не замедлил присоединиться к первому.	 		 				
  Из-за здоровенной плоской скалы появилась огромная дряблая старуха, одетая в черный, застегивающийся под горлом балахон, в компании двух, совершенно голых ребятишек лет по семь-восемь каждому. Она окинула взглядом лежбище и обнаружила Галку в костюме Евы, Никамурито, одетого в ботинки и кепку, завернутого в простыню Вилли-Кия и Ескоффи, которому английское воспитание так и не позволило снять плавки.	
 - Я обращаю ваше внимание, - произнесла старуха, -  на наличие на пляже детей. И рекомендую вам либо прикрыть срамные места, либо освободить, выбранное мной для выгула детей, место.	-  Мы здесь, - ответил Никамурито, - создали оазис легкой эротики, допустимой законами нашей страны. Ты же, старая  крыса, привнесла в наш чистый отдых элемент порнографии с особым цинизмом, точнее, детской порнографии. Так что рекомендую вам следовать отсюда по добру по здорову, пока мы не обратились за содействием к стражам порядка. 						
  Старуха в прошлом, очевидно, была директором крупного магазина, и оказалась некомпетентна в отношении поправок конституции. Упоминание о стражах порядка повергло ее в панику и она спряталась за плоскую скалу вместе с несчастными ребятишками.										
 По исчерпании инцидента, Ескоффи боязливо погрузился в волны, поплыл в направлении торчащих вдалеке камней, с целью наловить побольше мидий на завтрак. Стиль его передвижения в волнах отличался знанием техники плавания в сочетании с полнейшим неумением ее применить. Короче, когда Ескоффи добрался до камней, Никамурито с облегчением вздохнул.			
 Теперь Никамурито перевел взгляд на отдаленный край пляжа, откуда за ними давно уже наблюдало довольно привлекательное женское существо. Девушка загорала в одиночестве, и ей, несомненно, было скучно. Тело девушки представляло из себя крепкий мускулистый аппарат, не имеющий скучной сглаженности линий, характерный для уроженок культурных центров; идеально ровный ее загар выдавал местное происхождение, кроме того, обладала той неуютной малороссийской пластикой, которую ни с чем не спутаешь, и которая так волновала Никамурито в период его полового созревания, прошедшее в местечковой Украине.		
 Увидев, что один человек отделился от остальных, девушка тут же, безо всякого стеснения направилась в его сторону. Она вошла в воду и поплыла к камням, где добывал провиант Ескоффи. Методика ее поведения в воде никак не отличалась от методики сухопутной. Белая зависть к Ескоффи заставила Никамурито криво улыбнуться. Никамурито давно хотел как-нибудь катализировать матримониальную сторону существования своего друга.
 Ескоффи было холодно снизу и жарко сверху. Он сидел, неудобно скрючившись, и отковыривал проклятые раковины. Волны неприятно брызгали ледяной пылью в раскаленное тело. Всякий, кто собирал когда-нибудь моллюсков, знает, как тяжело отодрать их от камня, как мала съедобная часть по сравнению с несъедобной, как малопитательны мидии, и какой это вообще нудный и тяжелый физический труд. А тут еще из моря вылезла какая-то местная девица, мало того, что обрызгала труженика, еще и положила ему на плечо свою мокрую и холодную, как лягушка, ладонь.			
- Бррррр, - сказал Ескоффи, - тебе чего? 					
- Чего это ты тут ковыряешься? - задала вопрос девица на мало понятном, хотя и русском языке.						
- Ракушки собираю.								
- А зачем? Они что, тебе нужны?						
- Есть я их буду. - Ескоффи упорно не собирался отвлекаться от дела.		
- Ты голодный? Идем до мене, я дам тоби поисты.			
- Вон на берегу мои друзья, они тоже голодные.			
- Так зови их. У нас еще е девчата. - Она посмотрела на берег. 
- И хлопцы е.								
  Последняя фраза вывела Ескоффи из себя. Как вообще не стыдно быть такой навязчивой? Как можно не понимать, что предлагая незнакомому человеку еду, ты его этим унижаешь. И кроме того, как это можно так сразу звать кого-то к себе домой, не спросив даже его имени. Никамурито, конечно, пошел бы с ней и нас бы с собой потащил, а потом бы весь вечер пришлось бы краснеть и думать, правильно ли ты себя ведешь. Ескоффи не одобрял страсть Никамурито к случайным знакомствам. 			
  Ескоффи одарил девицу тем самым древнейшим взглядом, которым змей наградил Адама за отказ откусить от яблока, короче, весьма презрительным взглядом. Девушка не покраснела. Возможно, потому, что жизнь на пляже вызывает загар, а загар лишает женские лица способности менять окраску. Она прыснула в кулак и уплыла. Тут только Ескоффи заметил, что девушка была красивой, и с грустью подумал о своем, лишенном женского тепла, существовании. Чтобы утешиться, он прикинул возраст девицы. Выходило около двадцати. Старовата, подумал он. Тут Ескоффи ошибался. Девчонке было не больше шестнадцати. На юге рано взрослеют.						
  Мидий жарили в пустых консервных банках, обоженных изнутри для пущей гигиены. Мидии в своем роде уникальная пища. Это природные консервы, соленые, перченые и запакованные, требующие лишь элементарного подогрева. Никамурито любил жечь костры на пляжах, потому что при ярком солнце пламени совсем не видно, и над бешенно распадающимися дровами стоит только дрожащее марево, кроме того, дрова имеют свой характерный запах и приятно шероховаты от морской соли. Никамурито любил запах моря, потому что он напоминал ему запах вульвы, так же он любил запах влагалища, потому что он напоминал ему запах гниющих водорослей и соленой воды, где живут рыбы.	
  Камни капитально нагрелись, поэтому, чтобы сидеть, пришлось подложить под ягодицы пучки водорослей. Огромный плоский камень служил столом. Рядом, с корней мертвой сосны, стекала немного красноватая от растворенного железа, но на один раз вполне питьевая вода. Обработанные консервные банки сошли за кружки, а кислица, чабрец и душица, найденные в сырой тени крошечного ущелья, вполне заменили чай. На десерт были ягоды кизила.									
  - Приятного аппетита. - Произнес Ескоффи в адрес истерически жующих людей. В правой руке он держал ароматно дымящуюся консервную банку, в левой кусок хлеба, на котором в шесть рядов разместились крошечные тела моллюсков. - Я сказал приятного аппетита, почему ни одна свинья не хочет пожелать мне того же?			
 - Будь здоров! - ответил Никамурито, не прекращая жевать.	
- Не смей говорить с набитым ртом, и почему ты поставил ноги на стол? - бутерброд в руке Ескоффи опасно накренился, и с пол-дюжины моллюсков уже упали на песок.	
- Это не стол, это камень.							
- Все, на чем стоит добытая мною еда, является столом.		
- Тогда постарайся не уронить остатки своей еды на землю, а то останешься голодным.
- Господи, как вы мне надоели! Галка, почему ты отворачиваешься, когда ешь, может ты хочешь скрыть, что тебе больше всех досталось? А ты, - он поставил консервную банку на стол и ткнул пальцем в Вилли-Кия. - Почему у тебя бутерброд больше, чем кружка?
 Вилли-Кию нечего было ответить на это. Он просто повернулся к Ескоффи спиной и принялся вкручивать штопор в толстенный корень водоточивой сосны.		
- Давайте, может, вина выпьем? - В голосе Ескоффи звучало примирение.		
- Может, подождем до вечера, очень чего-то жарко. - Галка улыбнулась подобревшему Ескоффи.						
- Я сегодня РАБОТАЛ! И я имею право выпить вина, когда мне захочется! Вилли, где штопор?						
  Штопор к тому времени уже совсем скрылся из виду. Из корня сосны торчала только ручка. Ескоффи оттолкнул Вилли-Кия, и вместо того, чтобы вывинтить необходимый ему инструмент надлежащим образом, рванул за эту ручку что есть силы. В результате рукоятка осталась у него в руках, а рабочая часть инструмента навеки скрылась в недрах древесины.
 - Рвань, золотая рота! - процедил Ескоффи любимую цитату из Максима Горького, и прихватив с собой бутылку, удалился в прохладную пещерку, вымытую в плоской скале.
  Галка нашла единственную на пляже плиту известняка, плавно сползающую вниз по отмели, и легла на живот в теплую, сладкую воду, с твердым намерением провести в таком положение последующие шесть часов. Вилли-Кий пошел по отмели в даль, желая выяснить, на каком километре от берега вода станет ему по пояс. Где-то на горизонте ему попались на глаза отчетливо различимые на меловом дне стада крошечных рачков, и он, забыв обо всем, принялся наблюдать за повадками этих бестолковых зверей, которые, тем не менее, ночью заставляют воду вспыхивать холодным светом, когда ты проводишь по ней рукой.										
   Никамурито остался один. Читать книгу было невозможно, так как солнце, отражаясь от страницы, жутко било в глаза. Кроме того, светило так нещадно раскалило камни, что не спасали даже пучки водорослей, подложенные под зад. Никамурито оказался около стены, и, приложив к ней ладонь, обнаружил, что стена прохладная, и, кроме того, достаточно приятная на ощупь. Он вспомнил прохладный ветер августовской малороссийской степи. В результате теперь висит на одной руке, на опушке извращенного леса.		
 - Галка! - закричал Кава.							
- Что? - донеслось едва различимо снизу. Эти штуки были ему хорошо известны. Он здесь не слышал ничего, зато внизу голос его звучал, словно усиленный мегафоном.	
 -Если я не спущусь через два часа, можете идти домой, я буду там. 		
 - Хорошо! - ответили снизу.							
  Дело в том, что у Никамурито созрел план. Первое правило в альпинизме - никогда не смотреть вниз. Никамурито принял это радикально, и посмотрел вверх. Где-то по середине штурмуемой им горы оказалась автомобильная дорога. Он собирался добраться до нее, раз уж вниз ходу не было, поймать автомобиль, и с ветерком прокатиться до дома, где у него будет возможность оплатить услуги шофера. Единственным слабым местом этой гениальной идеи являлся, как это ни смешно, костюм Кавы Никамурито Сюдзея. Кроме кепки и ботинок на нем ничего не было. Никамурито вздохнул и двинулся дальше, переползая со ствола на ствол.		
  Нельзя сказать, чтобы образ жизни на стене не доставлял Никамурито определенного удовольствия. Все мышцы его были напряжены и заняты полезной деятельностью, отчего тело ощущало болезненный комфорт. Сознание абсолютно не поспевало за действием, и поэтому мозг плюнул на свою работу и предался отдохновению совершенно отвлеченных размышлений. Кроме того, возникала иллюзия бесконечной полезности всякого совершённого действия, отчего действовать стало истинным удовольствием. Так же имела место быть иллюзия полной необязательности оценки событий, отчего в голову лезла разнообразная трогательная ахинея.	Однажды Галка, описывая свое посещение парка аттракционов, дошла до американского развлечения, имеющего русское народное название "Блевантино".					
  - Понимаешь, ты там садишься в такую коробку и вцепляешься в ручку. Коробка дергается вверх и для начала бьет тебя ручкой по зубам, потом кувыркается, быстро-быстро начинает ходить влево-вправо, и тут ты получаешь сиденьем под зад и взлетаешь вместе с коробкой вверх метров на пятнадцать. Там тебя вертят волчком (это для того, чтобы закружилась голова), а затем коробка резко ухает вниз. Именно в этот момент люди начинаю блевать, а некоторые мочатся прямо в штаны, отчего внутри всегда характерный запашок, хотя и не сильный, потому что вещь американская. А самый главный кайф в том, что на самом деле оттуда нехрен делать вылететь прямо башкой о камни, если, конечно, не будешь цепляться, как сумасшедшая, за поручни. А цепляться ты будешь, потому что страх жуткий. А стоит всего три доллара.							 
   В отрочестве Никамурито был знаком с одним Шахматистом, который имел обыкновение напиваться в самом начале торжества, и все последующее время проводил в отхожем месте. Кава задал ему вопрос о целесообразности подобных действий. Ему ответили следующим образом.							
 - Понимаешь, когда я склоняюсь над толчком, и из горла моего рвется наружу этот отвратительный мутный поток, я реально чувствую, что становлюсь чище, умнее, трезвее, наконец. "Что это у тебя с лицом?" - задал однажды Никамурито вопрос известному гитаристу по кличке Ой. "Понимаешь, радовался вчера." - ответил тот.		
- Как это радовался?								
- Ну как, выпили сначала. А потом разбежишься, прыгнешь, и по асфальту на животе, как по льду.						
  Кава почти не испытывал боли, так была сильна настенная эйфория. А боль он испытывать был должен, причем, боль редкостную. Никамурито продирался через заросли отвратительных растений, усеянных тысячами крошечных жестких листочков, каждый из которых помимо режущих краев имел еще и крошечный рыболовный крючок на конце. Сейчас в теле Никамурито находилось больше сотни таких крючков. Выбирать их по одному было себе дороже, так как на место каждого выдернутого приходили двадцать новых. Никамурито решил прыгнуть вперед, на чистое пространство, вон из проклятых зарослей. Его охватило сладчайшее чувство, типа ты рвешься вперед, куда влечет тебя роковая потребность, оставляя на бегу за собой отдельные части своей плоти. Он прыгнул, таким тупым его сделала эйфория и боль. Когда вы карабкаетесь вверх по вертикальной плоскости, и вам вдруг захочется прыгнуть вперед, постарайтесь счесть свое желание неуместным. Никамурито, набирая скорость, поехал вниз по склону, не надеясь уже ни на что, кроме встречного дерева, которое, без сомнения, должно было переломать ему хребет.
  Никамурито был знаком с Никитой на протяжение пяти дней. Согласитесь, это шапочное знакомство. Сначала никакого Никиты не было, а были Глеб, Поручик и девушка по имени Люська, прославившаяся свой агрессивностью и душевной ранимостью. Были и другие люди, но о них потом.						
  Вышеперечисленные выгрузились из автобуса на склоне одной из гор приморского Крыма, прошли под палящим солнцем десяток километров, таща на себе мешки со скарбом, спустились к морю, и, наконец, остановились, выбрав площадку для лагеря. Цоца Фельдман, Никита, Галка и другие должны были появиться только через несколько дней.    
 Поручик бросил рюкзак на землю и сразу стал расчищать место для палатки.									
  - А не выкупаться ли нам? - спросил Никамурито Глеба.		
  - Да, это совершенно необходимо, я слегка запылился в дороге.			
  - Идиоты. - Поручик растягивал дно монструознейшего сооружения из брезента, внутри которого вполне мог разместиться небольшой вертолет. - Через два часа стемнеет, и хрен вы чего поставите, а в моем шалаше есть место только для моей любимой женщины - Татьяны.										
 Глеб и Кава шагали вниз по разрушенным ступенькам к еще почти безжизненному апрельскому морю.					
 - Я не выношу моря, - сообщил Глеб. - Вода чудовищно подлая среда, она заманивает и губит. Я боюсь моря, поэтому в общение с ним я всегда максимально осторожен.	
   Они поднялись на невысокую скалу, разделись, и Кава посмотрел вниз, проверяя, не найдется ли там утеса, в который можно было бы в свое удовольствие въехать головой. Таковой кирпич, конечно же, отыскался. В этот момент Кава ощутил, что Глеб пнул его ногой, и попытался обучиться управлению телом в полете. Первый урок пошел ему на пользу. Когда Никамурито вынырнул и посмотрел вверх, он обнаружил ровно у себя над головой стремительно надвигающиеся Глебовские пятки. Кава и Глеб отплыли от берега метров пятнадцать, и Глеб сказал:							
 - У меня почему-то сводит ногу и кружится голова.		  	
 - У меня свело обе ноги, - ответил Кава, - и я направляюсь к берегу. Если желаешь, можешь впиться мне в плечо.				
 - Я, пожалуй, еще немного поплаваю.				
Никамурито вылез на камень. Следом за ним выбрался Глеб.	
- Знаешь, - сказал он радостно, - я и в самом деле чуть было не утонул. Голова кругом, ноги деревянные, еле доплыл. Просто удивительно.					
 - И в самом деле, достойно удивления, - ответил Никамурито.Когда Кава и Глеб закончили эксперименты в области брезентовой архитектуры, они отошли от палатки подальше, и пригляделись.									
- По моему, у нас получилось, - сказал Кава.				
 - Да, - ответил Глеб, - удалось на славу. В жизни не видывал более причудливого жилища.- Главное, что ни один враг не догадается о назначении этого предмета.	
- Однако мы не довели дело до конца.
- А чего еще?									
- Инсталляция нуждается в подсветке. Невыносимо люблю почитать перед сном.	
 На спортплощадке по соседству в изобилие произрастали лампочки, да и проводов можно было накосить вдоволь.			
- Поразительно аморфный прибор. - Глеб только что взломал распределительный щит при помощи топора, заглянул туда и с трудом повернул здоровенный ржавый рубильник. На вершине невысокой горы перестал вращаться радар, а в окнах погран-заставы погас свет. Заметив это, Глеб неспеша вернул рубильник на место. - Из всякого затруднительного положения существует два выхода, - прокомментировал он, - выход простой и выход безопасный, причем безопасный всегда контролируется врагом.			
  Глеб проверил, резиновые ли у него подошвы, после чего голыми руками подключил провода к источнику тока. Лампочка висела в палатке на двух оголенных проводах, прямо над спальным местом Никамурито. Глеб объяснил необходимость такого положения вещей ассиметричностью жилища и парадоксальным постоянством вектора земного притяжения.
Так и порешили, что выпить необходимо. Едрена вошь, какие мосты рухнут, если мы сегодня не налижемся? Вокруг рай земной, Крым со всеми прелестями, купайся Никамурито, дыши весной, или сходи посмотри на сов в чаще за Батилиманом, пойди, Кава, пойди, окунись еще раз, и задумайся, вырожденец, крепко задумайся, уж не алкоголик ли ты часом, Кава, Никамуро, Сюдзей? Ну, и чего надумал? Тут и думать нечего, пойди и спроси у Ескоффи, он на любой вопрос ответит честно, потому что нет места для лжи в его чреве. А Ескоффи говорит так: "Фельдман и Вилли-Кий алкаши в натуре, без сомненья. А Никамурито да Чила так себе - этническая пьянь, ибо жрали водку их предки в шестнадцати поколениях без всякой меры, и детям своим завещали это занятие, так как заметили, что если выпить водки достаточно, то становится весело, проходят горести, а беды да болезни летят стороной. Вред же, вызванный потреблением эликсира, сиречь утренние побочки, легко снимается посредством того же элексира, только где ж его по утру взять?" Чила же считает, что Фельдман и Вилли-Кий лишены способности грамотно пользоваться дарованным свыше благом, так как предки их водили дружбу с эллинами, а Анахарасис писывал, мол, всякий скиф презирает эллина за то, что разбавляя вино и пия оное сутки, эллин под конец впадет в вакхическое исступление, каковое состояние есть для скифа благо сладчайшее, а для эллина подлого гибель лютая. Вилли-Кий имеет происхождение крымско-татарское. А в Крыму тебе и Херсонес, и Феодосия. Насчет Фельдмана же лишь в одном из фолиантов написано, мол, индурцы шкуру налево загнали, и пала Колхида. После чего грузины завелись во Франции, так что хороший француз, глядишь, и алана перепьет, за что Чила франков этих кучерявых ой как не любит, и не признает годовщину падения Бастилии, и лакает в этот день только горькое пиво, варить которое осетинов научила женщина по имени Сатана. Но не любит Никамурито вина в себе, хотя благость оно ему дарит щедро. Еще Мериме писал о том, что всяк цыган презирает народ, дающий ему приют. Есть в Каве кровь цыганская, и низко он ставит все, что дарит ему эйфорию. Еще Чила утверждает, что сказки о вреде спиртного гринго сочинили, мол, откажитесь народы от завещенного предками, а жуйте "пепперминт" и глотайте "гербалайф". А всякий знает, что от "гербалайфа" человек худеет, начиная с головы, а от "пепперминта" мороз во рту мороз, как в тундре. Хотят гринго народы погубить, ведь сами они не народ, и им завидно. Пока живы мы, пока стоят древние камни в степях и на склонах, нету гринго мирового господства. Сомневается Чила, уж не родственники ли гринго эллинам, но молчит об этом этнография, и скрывает тайну сию за семью печатями купленный гринго с потрохами Ватикан. Идеология облагораживает, и из ее соображений выпить стоит, несмотря на то, что от алкоголя морда к сорока годам синеет до неузнаваемости, а кое-кому приходиться выписывать из Нового Света биопотенцеры. Хотя, даже если  бы и не стоило, все равно уже отступать поздно, так как горит лампочка в животе, акустическая среда приобрела обьем, как плюшевый заяц, которого набили синтипоном, да и говоря откровенно, успели вы, Кава Никамурыч, порядком захмелеть. А хорошо ли это? Будь честен с собою. Говно это. Ужас и разложение, ибо начав бухать здесь сегодня, станешь ты делать сие до отьезда, и хрен пойдет тебе на пользу приморский климат. Взгляни-ка ты вокруг себя. Ведь мужиков старше сорока словно градом побило. Посмотри на отцов своих друзей, на отцов своих женщин, на своего отца, наконец. Гниют, разлагаются дядечки. Ладно, хрен с ним. Отдыхать надо. Развлечься и рассмеятся.						
 - А не сыграть ли нам в сказку? - задал Никамурито собутыльникам вопрос.
 Правила игры таковы: несколько играющих отходят в сторонку и договариваются, что на вопрос, заканчивающийся на гласную, они отвечают "да", а на согласную "нет". В случае мягкого знака говорится "может быть". После этого водящему предлагается выяснить сюжет произведения посредством задавания наводящих вопросов. Разумеется, сюжета не существует. Его конструирует водящий по мотивам заданных вопросов. Почти всегда выходит весело, так как водящий уверен, что сюжет знают все, кроме него.	Водящим оказался Глеб, так как был единственным незнакомым с правилами персонажем. Ну и стал он спрашивать да отгадывать.							
Глеб. Героями сказки являемся мы все?				
Кава. (вслух) Да. (про себя) Ну вот, понеслось...			
Глеб. Действия разворачиваются на стене?			
Кава. Да.									
Глеб. Кроме нас персонажей больше нет?				
Кава. Нет, есть еще.							
Глеб. Это армия врагов?						
Кава. Нет.									
Глеб. Монстр-единоличник?						
Кава. Нет.									
Глеб. Животное-хищник?						
Кава. Нет.									
Глеб. Дихотомическая парочка?					
Кава. Да.									
Глеб. Имена которой не вербализуемы?				
Кава. Да.									
Глеб. У каждого из них есть среди нас фавориты?		
Кава. Да.									
Глеб. Между нами завязалась ссора?				
Кава. Да.									
Глеб. Из-за нестыковки характеров?				
Кава. Нет.									
Глеб. Из-за нервного перенапряжения в момент восхождения?	
Кава. Да.									
Глеб. Драка из-за права первыми попасть на вершину?	
Кава. Да.									
Глеб. Ты дерешься на моей стороне?				
Кава. Да.									
Глеб. Мы побеждаем?							
Кава. Нет.									
Глеб. Почему? Нам противостоят девушки?			
Кава. Да. Мы не можем бить женщин, а они нас могут.	
Глеб. Наша связка срывается?					
Кава. Да.									
Глеб. Ты пытаешься меня спасти?					
Кава. Да.									
Глеб. Ты меня спасаешь?						
Кава. Может быть.							
Глеб. (очень надолго задумывается, пытаясь найти единственный подходящий вопрос) Ты убиваешь меня, чтобы спасти?						
Кава. Да.									
Глеб. И сам погибаешь?						
Кава. Может быть.							
Глеб. Ты остаешься жив, но с тобою происходят жуткие метаморфозы?		
Кава. Да.									
Глеб. Вы что, ёбнулись?						
Кава. Может быть.							
Глеб. Вы что, правда сочинили этот жуткий некрофилический братоубийственный сюжет?
Кава. Нет.									
  Все сразу замолчали и сжались в крошечные комки под огромным небом, в котором висела, отрезанная от земли полосой тумана, героиня так напугавшей всех сказки, Стена. Низкий можжевеловый лес, заваленный рваным туманом, светился в редких местах то ли от чужих костров, то ли хрен знает по какой причине. В воздухе носилось что-то, то ли совы, то ли мыши. Кроме того, море хлюпало наподобие сытой пасти. Короче, идеальное время для мистиков и маньяков. Берег сегодня был безлюден километров на пятьдесят в обе стороны, так что и место идеальное.				
Кава объяснил Глебу механику того, что с ним произошло.		
- Ну и какого рожна? - осведомился Глеб. - Сначала я постепенно окукливаюсь от того, что вы там насочиняли, методично убеждаясь, что большинство окружающих мечтает о моей кончине, и, в конце концов, оказывается, что это сочинили не вы и не я.		
- А дихотомическая парочка, имена которой не вербализуемы? Я тоже когда-то был мистиком-одиночкой и дошел до такого состояния, что меня можно было напугать простым финским ножом. (осторожно - цитата)						
- Дурак ты, Кава, тебе, как писателю, должно быть совестно настолько небрежно обращаться со словом, хотя бы потому, что некогда оно было в других, более надежных руках.				
- Нет, милейший Глебушка, это тебе, как ортодоксальному христианину, должно быть совестно верить в какую-либо инфернальщину, кроме триединого бытия и конкурирующей фирмы. Потом, нормальные люди предпочитают истории о колобках и Шварценеггере, а по сему сам виноват.						
- Я ни хрена не утверждаю, однако, могу предположить, что кого-то мы сегодня низложили, и самое обидное, что скорее всего меня.					
- Ну дай, дай ему в рыло, - сказала Люска, ёрзая в предвкушение столь сладкого для женщины зрелища, как рыцарский турнир.						
- Вот еще, он здоровей меня в четыре раза, - ответил Кава. - Тебе, Глеб, боятся нечего, твоя жизнь в полной безопасности, а что до меня, то я уже адаптировался к метаморфрзам, и, единственное, чего опасаюсь, так это того, что при ближайшем перевоплощении мне достанутся твои мозги, заместо привычных, Мери-Эниных.		
- И почему это моя жизнь в безопасности? - справедливо вознегодовал Глеб. Он терпеть не мог безопасности.				
- У меня на это свои соображения. - Кава выдержал паузу, которая должна была означать, мол, тема себя исчерпала. - По сему вскрывайте "Гайдамацкую".			
- Выкладывай! - Глеб отчего-то покраснел.				
- А... - Кава сделал вид, что обдумывает способ изложения своих соображений, растянул паузу минуты на три, после чего с, как ему показалось, идеальной интонацией, выдохнул, - пошел в жопу.	- Очень хочется побыть одному. - Глеб схватил со стола одну из  бутылок и исчез.								
 Все давно привыкли к пристрастию Глеба завершать пьянки филосовского свойства на лоне природы, наедине с будылкой, и уход его лишь максимально разрядил обстановку. До такой степени разрядил, что через полтора часа все повскакивали с мест, не зная куда девать инфернальное, ядреное, злое веселье. Веселье в никуда. Веселье на погибель.
  Никамурито соврал лишь один раз. Никогда он не был мистиком-одиночкой, и если боялся чего-то, то финского ножа во всех возможных его инкарнациях, от пьяного автомобиля, до кухонного газа. И пошли бы куда подальше все мистически настроенные подростки. Смерть - это высшее свинство, доступное человеку, и никакая идеологизация здесь уже не поможет, не сделает ЭТО свинство чем-то большим. Возможно, потому что не успеет. Козлы те люди, которые в момент инфаркта восстанавливают цепь предвестий и совпадений, к нему преведших. В конце концов, единственной причиной смерти является рождение, а все остальные причины косвенны.					
 Глеб же, напротив, никогда не опасался ножа никакой системы. Однажды, следуя по заснеженной улице в обществе Поручика, насмехаясь над огромным, бредущим на два шага вперед, мужланом в клубной куртке.						
 - Толстые мальчики, - говорил Глеб, - такие противные , у них жир свисает складками, и ягодицы похожи на бульдожьи щеки.	- И все они колыхаются при беге, как медузы, распространяя запах кислого пота, - вторил ему Поручик.			
  Внезапно и жутко человек впереди обернулся и в руке у него вспыхнул фиолетовым узкий нож блатной выделки. 				
  - Что это у тебя? Вилка? - спросил у человека Глеб, небрежно потрогав кончик лезвия.   
  Человек смущенно сложил нож и был таков.			
 "Что это у тебя? - удивленно спросил Кава, обнаружив под футболкой Люськи бюстгалтер. "Шуба!" - ответила Люська, они взялись за руки и были таковы.			
  Целью их был затрепетавший пол-часа назад на отрогах Стены огонек. Они карабкались по скользким от росы скалам. Подавая Люське руку, Никамурито ощущал себя существом гнусным и болезненно притягательным, наподобие ломкого мохнатого паука, а Люську он видел пушистым подлым зверьком, типа хорька. Это было клево. Сзади топотало остальное общество, очевидно считавшее, что с ним играют в догонялки. Общество весьма отставало.
 - Я просёк, - донесся глухой крик Порутчика, - они бегут к костру.			
 - Едрена вошь, - шепнул Кава Люске, -  рассекретили. Придется бежать в два раза быстрее.		 	   	 	
  Они вылезли на защищенную со всех сторон кустами лавра площадку, посреди которой горел костер, на котором академически организованное семейство жарило шашлык. Поодаль имелся деревянный стол, накрытый с большим хлебосольством. Кава и Люська отряхнули с себя пыль и встали, сделав вид трогательный и скромный.		
  - Вы новобрачные? - задал им вопрос отец семейства шашлыкофагов.		
  - Молодожены, - выдохнул Кава. - Медовый месяц у нас. - Он вынул из кармана недопитую бутылку "Белого Аиста".			
    - Просим к столу, - залопотала мать семейства. - Экие вы скромные да красивые. Из Москвы небось. Мордашки-то интеллигентные.					
  Кава и Люська не заставили себя упрашивать. Они хлопнулись за стол и принялись сосредоточено угощаться. Выпили "Белого Аиста", а потом выпили то, чего лучше еще не знало человечество, сиречь ароматного сливового с  перцем украинского самогона. В этот момент и появились над краем десять голов, принадлежащих членам покинутого общества.
  - А... а мы всех накормить не сможем, - смущенно процедил отец семейства.	
  - И не надо, - успокоил его Никамурито, - достаточно накормить нас двоих. - Он повернулся к обществу. - Кыш, кыш, голодные братья!				
  - И не надо, - говорил с набитым ртом нависший над столом Поручик. - Остальные сами наедятся.				
   Общество испарилось, шокированное наглостью Поручика. Семейство убежало, напуганное многочисленностью общества, бросив слегка траченный Поручиком стол на произвол судьбы. По какой причине растворился в воздухе Поручик, неизвестно, но факт - Кава и Люська остались за столом одни. Они принялись есть небольшую, очищенную от кожуры дыню с двух концов, навстречу друг к другу, а, когда она кончилась, оказались лицом к лицу. Это было естественно и понятно. Пораженные естественностью происходящего, они принялись целоваться и ласкать друг друга. Это было естественно и правильно настолько, что они занимались подобными глупостями ровно до того момента, пока им ОБОИМ не надоело. Потом встали с земли, взялись за руки и пошли гулять. Была луна и галька, и всё было пьяно вдрызг.					- Навака мока, - говорила Люська, трогая босой ногой воду. И в ноге этой находилась та самая малороссийская обветренная сладость, о которой было уже столько всего сказано.
- Навака мока обыти, - отвечал Кава. - Кала кала мысо.		
- Луками лыка, - нежно говорила Люська, и они целовались.	
  Это не было гнилое парижское гликлике, это был, натурально, треп двух существ, отупевших от удовольствия до потери нужды в вербальном. Это было не эстетсво и заумь, это были распиздяйство, внутренняя пустота и лень. Им нечего было сказать друг другу, они были не нужны друг другу, и именно поэтому было так хорошо, ибо происходящее никого ни к чему не обязывало. А потом Люська захотела спать. И уложив её, Кава вернулся в свое ассиметричное жилище. Он не нашел там Глеба, это показалось Никамурито неправильным и он пошел Глеба искать.				
 Кава обнаружил Глеба сидящим на верхушке высокой, нависшей над морем скалы. Брызги разбивающихся о её подножие волн едва достигали глебовских кроссовок. Но что-то примешивалось к шуму моря. Что-то настолько неуместное, что казалось ирреальным. Это был храп. Глеб спал на краю скалы, и если бы Кава окликнул его сейчас, то это было бы последнее пробуждение в жизни Глеба. Кава забрался на скалу, и крепко держа Глеба за плечи завизжал ему в ухо. Глеб рванулся вперед навстречу брызгам и проявляющему уже себя солнцу. Кава напряг все силы и рывок ни к чему не привел. Глеб проснулся на этом свете.          "Спасибо, - сказал он, - сидя задницей на камне можно схватить насморк." "Можно и простатит" - ответил Кава.		Поднимаясь по лестнице к палатке, они наблюдали следующую картину. На площадке над морем стоял дощатый нужник, а перед дверью его рос куст шиповника. Причем, встающее солнце таким подлым образом освещало двери сортира, что они казались открытыми. Из куста поднималась молодая и очень привлекательная, но совершенно пьяная девушка. Пыталась войти в закрытую дверь туалета, ударялась об неё всеми частями тела сразу, после чего снова падала в кусты, так и не успев осознать произошедшего. Цикл повторялся с интервалом в минуты в полторы.
- Задача по высшей этике, - шепотом произнес Глеб. - С одной стороны подло оставить даму в таком положении. С другой, - откровенное хамство прямо предлагать помощь в такой деликатной ситуации.								
  Глеб дождался момента, когда девушка снова окажется в кусте, и, прокравшись за сортиром, бесшумно распахнул дверь. Убедившись, что дама все таки попала туда, куда так настойчиво стремилась, Кава и Глеб пошли своей дорогой. Поразителен и сладок этот мир, поскольку никто тогда не знал, что девушка эта, по имени Ира, станет через несколько лет женою, любимой женою Глеба. Так, настоящее упорство всегда будет вознаграждено и подлинная этика сделает в конечном итоге счастливым своего носителя.		
   Придя в палатку, Кава мгновенно уснул, а Глеб принялся читать Апокалипсис, и подсвеченную изнутри палатку на склоне горы было видно с проплывающего мимо, в Ялту, буксира. Минут через пятнадцать Глеб разбудил Каву, и прочел ему строчки о звере, выходящем из моря. "Это про тебя" - прокомментировал писание Глеб. Кава матерно ругнулся и снова уснул.					
 Вечером следующего дня Никамурито думал о Люське. Он поймал себя на мысли, что спешит в лагерь. И не было другой причины для этого, кроме существования этой злобной и трогательной женщины.							
 Утром Глеб захотел в церковь, с единственной целью - отмолить грех вчерашнего спиритического сеанса. Люська давно уже пржужжала всем уши, мол, хочу побывать в этой церкви, ибо стоит она на голой скале на высоте трехсот метров, и нет ей аналога в клерикальном строительстве. Но Люську с собой брать не захотели, а вместо этого разбудили Каву, который терпеть не мог шляться по синагогам. Кава попытался уснуть, это ему не удалось, и за неимением альтернативного времяпрепровождения, он поплелся вместе со всеми по бесконечным серпантинам к скучнейшей архитектуры храму, пользующейся огромной популярностью в качестве венчальни у "новых русских".	
 В помещение церкви Каве хлопнуло по башке ладаном, и он еще раз убедился в первобытной дикости сегодняшнего похмелья. Кава выбежал из помещения, и встав над трехсотметровой пропастью, исторг протяжный и отвратительный рев. Это его стошнило. После, отойдя в заросли, он свернулся калачом на суку какого-то могучего интродуцента и наконец-то заснул.			
 Кава проснулся от жары. Народ выползал из храма. Никамурито надеялся, что людей выгнал из церкви зной. Он ошибался, просто служба кончилась. Лица его друзей светились благостью. Особенно морда Глеба прямо-таки излучала сальную церковную тупость. От этого зрелища Каве опять захотелось блевать. Дабы унять рвотный порыв, Никамурито перекрестился. Он был глубоко верующим человеком.				
  Фарос - замечательный чашеобразный городишко. Где-то внутри него путешественники приобрели хлеба, винограда и вина в количестве трех мешков, утолили голод, и двинулись дальше. Идти не очень-то хотелось, поэтому способ передвижения был выбран оригинальный. Все расположились равномерно поперек автомобильной дороги, положив головы на рюкзаки и принялись есть виноград, перекрыв путь всякому транспорту. Дураков на земле значительно больше, чем сумасшедших, поэтому вскоре отыскался водитель, согласный довезти паломников до поворота на Ласпи.		
 Возле этого поворота Никамурито попала вожжа под хвост, и он вызвался вести всех короткой дорогой. Кава страдал топографическим кретинизмом, поэтому предпочитал идти далеко впереди остальной компании, дабы не разделить судьбу Сусанина. Однако прошло четыре часа, и Никамурито понял, что за ним гонятся. Он побежал. И тут, о, спасение, открылась бетонная туша дельфинария, откуда до лагеря всего-то минут сорок ходу.
  Подразнили дельфинов и медленно двинулись к лагерю. Теплые и дымные южные сумерки были наградой Каве за все страдания, перенесенные им сегодня во имя торжества православия.	Никамурито сидел на стволе сосны, на огромной, выдающейся в море скале, думал о Люське, и смотрел на весь берег до серого миража дельфинария, вдоль которого, растянувшись километра на три, смещалась группа путешественников. Каждый шел, останавливался, делал что-то своё, а Никамурито всех видел. Например, Шумилка без конца приставала к растениям, набрала уже целую кучу яркого сена и не знала теперь, что с ним делать. Молодое семейство, имен которых Кава не знал, ссорилось из-за занозы, застрявшей в ноге у женщины. Кирилл тупо кидал камни, стоя на огромном булыжнике, в море, причем весьма злился оттого, что не мог кинуть дальше, чем мог. Глеб шел, курил и думал,отставая от всех на пол километра. А единственный и неповторимый Кава сидел вот тут и все это видел, единственный, кто видел. Сладчайший, теплый крымский Брейгель, смягченный и туманный Кранах. И все на фоне низкого леса-сада из красных хвойных и лавролистных, на узкой полоске между камнем и водой.	Добравшись до лагеря, Кава хотел увидеть Люську. Но именно её он заметил последней. Потому что приехали все, кто должен был приехать. В том числе и Никита. Произрастала суета сует и непристойный для постороннего наблюдателя бардак.			
  Никита подошел к Никамурито и попросил погадать, пока все суетятся, и Кава все равно не сможет заняться чем-нибудь более вразумительным. Никита покраснел, когда просил, он был огромный, стеснительный и замшелый. Несчачтный, мягкий и обремененный чем-то лось. До этого Кава с Никитой не был знаком, и не мог отказать незнакомому человеку, тем более, когда тот настолько смущен.						 
  Кава раскинул карты, и по первой же фигуре понял, что отказать было просто необходимо. Гадание на картах было еще одной обременительной способностью, которой, очевидно, придется пользоваться до самой смерти.						
 - Знаешь что, - выговорил Кава, - тебя, кажется, Никита зовут, так вот , Никита, ты либо сегодня же езжай домой, либо сиди в лагере, один ни в коем случае не оставайся, на стену не лазь даже в мыслях. Вон, видишь гамак, ляг в него и лежи до отъезда. Это очень серьезно, но постарайся серьезно к этому не отнестись. Ты понял, что я хочу сказать.
 - Наверное понял. - Никита краснел и прятал глаза.		
  Оставив Никиту, Кава отправился на поиски Люськи. Он нашел её на пляже. Люська сидела, привалившись к скале и широко раздвинув ноги в болоньевых зеленых брюках. Смущаясь, Кава сел рядом и положил руку ей на бедро.				
 - Ну и зачем это нужно? - у Люськи было ужасное настроение.			
 - Потому что может быть хорошо.						
 - Ты ведь отлично знаешь, что ни тебе, ни мне это ни к чему. Нам не о чем разговаривать. Я тебе не нужна. Я никому не нужна. Меня даже в церковь не позвали.		
 Каве нечего было возразить. Не обьяснять же девушке что хорошо, оно хорошо само по себе. Что когда людям не о чем разговаривать, им обычно есть чем заняться. Что самое прочное это временные постройки. Что Галка так и не приехала. И еще куча и куча тоскливых банальностей, однообразных и заунывных, как свалка металлолома.	
- Если ты так хорошо ко мне относишься, - добавила девушка, - то объясни им всем, что здесь пить надоело, и что надо сегодня идти в кабак, там открытие сезона и будет весело. Они меня не слушают. Никто меня не слушает.				
 Разумеется, Никамурито не стал никому ничего объяснять. Самому ему совершенно не хотелось идти в кабак, так как во-первых, там все истерически дорого, а во-вторых на открытие сезона набредет куча бандитов, выродков и лиц кавказской национальности с длинными ножами. Никамурито больше не желал битв. В воздухе и без них носилась смерть. Никамурито хотел покоя, отдыха и Люську.					
 Люська ночью все-таки убежала в кабак, и Кава ощутил то, что никак не входило в его планы. Он почувствовал, что отвечает за этого вредного зверька. Никамурито не умел проявлять симпатию и ответственность по отношению к одному и тому же человеку. Кава встал, вздохнул и пошел в кабак спасать пьяную девицу.			
  Она прыгала по заведению, собирая со столиков пачки сигарет, хватая бутылки и глотая напитки из горлышка. Потом взяла деревянный кий и стала делать вид, что гоняет шары. На самом деле её целью было воткнуть другую сторону кия в глаз какому-нибудь бандиту. Здоровенное мужичье за столиками добродушно усмехалось ужимкам одинокого, крошечного и потому обреченного в их логове женского существа.			
 Кава стоял возле двери и следил за происходящим. Когда ему показалось, что Люське стало по настоящему опасно здесь оставаться, он подошел, и, применив гомерическое усилие, скрутил девушку. Игнорируя угрожающий шум и гиканье лиц кавказской национальности, лишенных, как им казалось, легкой добычи, Кава повел даму на свежий воздух, и дальше по тропинке над пропастью.	- Дерьмо и дурак, - морщилась и извивалась Люська, - закомплексованный псих, ты не способен на поступок, не способен ни на что! Трус, трус, ходячий комплекс.						
  - Я не считаю себя смельчаком. Но комплексов у меня не очень много, я вообще редко интересуюсь общественным мнением.	
  - Если у тебя нет комплексов, если ты способен на поступок, то позволь мне... Позволь мне столкнуть тебя со скалы, а еще лучше - прыгни сам.				
 Здесь Кава поступил так, как надлежит истинному джентельмену. Он взял даму за шкирку, перегнул через перила и злобно прошипел ей в ухо:				
 - Только после вас.							Удивление и любопытный взгляд были ему ответом.			До отъезда оставалось три дня. Четыре дня назад Кава остановил припадок алкоголизма, а неделю тому окончательно поссорился с Люськой. Сегодня Каве стало действительно и радикально на все наплевать. Утром Глеб и Кирилл в тайне ушли на маршрут под названием Шкуродёр. Ушли почти без снаряжения, без знания примет, почти без подготовки, да еще все утро гору окутывал липкий мокрый туман. Скалы стали скользкими и малопригодными для беготни по вертикалям.								По окресностям лагеря носился человек по имени Юрский, окруженный толпой ахающих женщин, и вооруженный подзорной трубой. Он пялился на две цветные точки на огромном сером склоне. Точки двигались сомнительными рывками, точкам было трудно и страшно. Точками были Кирилл и Глеб. "Жди беды!" - визжал старый альпинист Юрский, видевший в жизни трупов столько же, сколько и голых женщин. "Что-то будет! Что-то будет!" - кудахтали увлеченные им барышни.					Юрский агитировал мужское население готовить спасы. Мужское население бродило в округе и вяло возражало: "Если они доползут, то на кой тогда спасы, а если размажутся, то тем более ни к чему."										Утром Кава искупался, потому что шторм крепчал, и к полудню камни уже так били по ногам, что стоять в воде стало невозможно. Последним проснулся Никита и побрел на променад к безудержно штормящему морю. Кава проводил его вялым безразличным взглядом.							Туман окончательно разогнало штормовым ветром, и все жители этих мест засели под предводительством Юрского за наблюдение траектории движения и возможного полета Глеба. Все лица людей были в разношерстной оптике. На Юрском имелось двое очков и в каждой руке он держал по цейсовскому биноклю.			"Центр управления полетами" - мрачно подумал Никамурито, лег в гамак и принялся читать "Тропик Рака".	- Скажи хоть ты им, меня никто не слушает. Никитины шорты на берегу, а его нигде нет.	Кава нехотя встал, и убедился, что Никитины шорты действительно выглядят крайне одиноко.						- Люся, солнышко, он наверное писать пошел. - Кава вернулся в ненавистный Париж.							Не прочел он и двадцати страниц, как прибежали теперь уже Татьяна и Люська.									- Никита писает никак не меньше получаса.				- Однажды у меня был запор, так я не мог опорожниться около двух дней.									Еще через несколько десятков листов до Кавы донесся какой-то характерный звук и он снова отвлекся. Татьяна стояла над обрывом, глядела в море и пронзительно, трогательно и сладко, как чайка, кричала:										- Никита! Никита!								- Слоник! Слоник! - передразнил её Кава.			Подошел Поручик. По лицу его блуждала странноватая улыбка. И что она должна была означать?						- Слушай, Кава, а если он и правда утоп, вот будет пиздец. - Интонация Поручика была столь же загадочна, как и улыбка.		Кава стоял на большом камне, выдающемся в море, и наблюдал, как пятнадцать мужчин ловят труп шестнадцатого, хотя никто из них не уверен, что шестнадцатый уже труп, и главное, что ловить его нужно именно здесь. Штормило жутко, и труполовов кидало волнами так, что дух захватывало.						- Я схватил его за руку! - закричал удачливый охотник за утопленниками. Но огромная волна оторвала его от вожделенной добычи и крепко саданула об утес. Двое других ныряльщиков бросили охоту и принялись спасать окровавленного друга.			- А вдруг это был не тот? - буркнул себе под нос Кава.		- Как не тот, что не тот? - возмутился стоящий рядом с Кавой молодой человек по имени Стас.							Кава смолчал. Право, не объяснять же Стасу, что море кишит утопленниками, и охотясь на Никиту, можно заарканить Костаки или какую-нибудь Хельгу. Стасу очень хотелось принять участие во всеобщей молодецкой забаве, но на беду свою он не умел плавать. Кава подумал, что если бы окружающие вспомнили о том, что он, Никамурито, плавает очень неплохо, то у них, наверное, возникло бы желание его линчевать. Кава посмотрел на плоский бесконечный серый склон, по которому, возможно, все еще карабкались забытые всеми Глеб и Кирилл. В голове назойливо бубнил Армстронг. Кава чуть было не начал пританцовывать. Боясь шокировать публику, Никамурито покинул плацдарм. По пути он стрельнул у Юрского курить. Вынимая сигарету из пачки, Кава заметил, что руки у него дрожат.										Потом приехали водолазы. Волны были такой силы, что брызги долетали до палаток. Водолазы закурили, с грустью посмотрели на будущее рабочее место. Один из водолазов облачился в костюм, оставив другому зажженую сигарету, и печально полез в сбесившуюся воду.									- А что, водолазы всегда курят по две? - спросил Никамурито у Поручика.										- Да, - ответил тот, - если второй не вылезет, пока первый не скурит обе, то первый должен скурить еще одну, а потом сматывать удочки, и топать домой, оплакивать погибшего друга.				Второй вылез вовремя, но без добычи. Когда водолазы укатили, то оказалось, что вместе с ними растворились две юные дурочки. Женское население отрядило наряд на их спасение. Отряд вернулся ни с чем, доложив, что обе спасаемые пьяны в дрызг и домой идти не желают. Кроме того, отряд понес и потери. Еще двух молодых особ поглотила пучина подводного разврата.		Женщины сидели вокруг стола и горевали, поминутно посылая мужчин обыскивать окрестные скалы. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то стонал. Посреди такого шухера и спустились с горы Кирилл и Глеб. Сначала им не хотели давать есть, и обсуждали, не утопить ли их за компанию, но вскоре одумались, и даже насыпали по кружке овсянки, но без мяса.							Кирилл впал в уныние, Глеб зарекся на месяц пить, а девушка по имени Света вдруг, ни с того, ни с сего, подошла к Никамурито и выдохнула ему в лицо: "Да! Да! Да! Ты всегда считал меня дурой. Считал! Считал!" Она ошибалась. Кава стал считать её дурой только после этой инсинуации. Когда Татьяна подошла к Глебу и шепотом сообщила, что на пляже, на бетонном столбе, сидит богомол величиной с кошку, Кава не выдержал. Он схватил Поручика, бутылку "Имбирной" и банку соленых помидоров и уединился со всеми этими предматами в скалах.							Они уже дважды пробирались в лагерь для пополнения запасов спиртного, и, качающийся в такт прибою, Поручик тыкал пальцем в последний оставшийся в банке помидор, который никак не хотел тонуть в рассоле.								- Вот так и помидоры в банке, - сказал Поручик, - одни плавают, другие тонут.									В троллейбусе "Ялта-Симферополь" Кава отпустил какую-то непечатную шутку по поводу смерти. Внезапно во все переднее стекло возникла надпись "Никита". Есть такой пригород в Ялте. Кава подождал, пока надпись появиться еще раз, но уже в перечеркнутом виде и выдал еще одну остроту по поводу смерти.		А в другое время и в другом, не менее благоприятном для жизни месте, Никамурито сорвался со стены и падал вниз почти со стометровой высоты, катясь по колючему и мягкому одновременно склону, надеясь, что вскоре наткнется на какую-либо торчащую из горы херню и сильно поломавшись, все-таки останется жив. Сказать, что Каве было неприятно катиться, значит откровенно соврать. От своей ипостаси Никамурито получал истерическое удовольствие. Способность ощущать боль он оставил еще в лесу, а тут к тому же страх достиг того уровня, когда из-за своей огромности становится незаметен. Кава видел и слышал свой страх, как вторую атмосферу, полную солнечных брызгов и птичьего пения. Кроме того, Кава впервые в жизни Кава не думал вообще. За подобное наслаждение можно пожертвовать парой конечностей, в обреченности которых Кава не сомневался, в первую очередь потому, что потерял способность к сомнению.					 		Все это Никамурито чувствовал на протяжение первых двух минут после того, как перестал падать. Хитрый Кава расставил руки и ноги, как морская звезда, отчего перестал катиться, а начал скользить, правда, боль пробилась на мгновение через адреналиновую блокаду при этом маневре. Скорость падения снизилась порядка на два. Руки Никамурито нащупали что-то, а ноги во что-то уперлись.									Никамурито оглядел себя и ужаснулся. Кровь на его теле смешалась с ядовитой пылью, синяки светились из под всей этой гадости. Обнаружились и две-три глубокие раны, из которых кровь сочилась медленно, но обильно. Все кости, по крайней мере, при беглом осмотре, оказались целы. Никамурито долго разглядывал свои повреждения, дабы унять эйфорию и снова обрести способность соображать. Потом опять пополз вверх.				Через полчаса Никамурито убедился в убожестве всего идеального. Он добрался до узенького карниза, отделяющего размытый склон от нависающей скалы высотой в тридцать метров, по верху которой и шла вожделенная автодорога. Планы умерли. На площадке шириной в ладонь, на которой примостился Кава, было жарко и пыльно. С этой дикой высоты видны были корабли в море, птицы в небе, крошечные уютные приморские города, и другая бередящая душу хрень.								Господи, существование которого подвергать сомнению так же глупо, как мочиться в компот. Господи, обьясни крошечному бедному Никамурито механизм пробуждения надежды. Если тебе некогда, то я попытаюсь сделать это сам. Ну ладно, сам так сам. Так вот, надежда, она же воля к жизни, рождается, Никамурито, по крайней мере у тебя, из полнейшего дерьма, из отчаянья, уныния и полного упадка душевных сил. Хреново ли тебе, Кавочка? Безнадежно хреново, бараньи яйца, сучий потрох, тараканье дерьмо! Человеку без мозгов райское блаженство недосупно, не в смысле уголовного кодекса, а как абсрактная идея, как "Аукцыонъ" Вилли-Кию, и как Кафка Когановичу. Человеку без мозгов, то есть тебе, Никамурито, недоступна и абстрактная идея борьбы без конца, ибо хочешь ты борьбу прервать, вызвав к жизни остановленное несколько минут назад падение. Кроме того, хочется пить, потому что полное горло пыли. А где ж нам напиться? Ой, а ведь есть где. Журчанье и писк! Ништяк! Ща водичку станем пить! Это, блядь, вам не хуем об пол!										С нависающей скалы, шагах в двадцати по карнизу влево, падал вниз мутный красный ручей, тот самый, который питал внизу сосну водоточивую. И Кава, не задумываясь, бросился в самую опасную фазу своей экспедиции, ибо человека, который навернется с такого карниза, спасти не сможет даже чудо. Если бы спросили Никамурито в эту минуту, на кой ляд ему сдался ручей, то ответил бы он вам, что мечтает напоследок промочить горло, дабы перед смертью исполнить басом "Флиген он зе риген" без искажений. И если бы вы поверили ему, то счел бы он вас людьми неумными и больше бы не стал с вами общаться.					Кава добрался до ручья и напился, а ручей, как от него и ждали, промыл в склоне классное ущелье, по бокам которого торчали, собственно, камни, цепляясь за которые, можно, и даже нужно, было спускаться вниз, для этого они и торчали, в конце концов, ибо не найти им иного применения.					Кава полз вниз по ущелью весело и неуклонно, а природный душ смывал с него пыль и кровь, и пот, и ужас.Страх сползал пластами и Кава наблюдал его в разрезе. Когда русло стало совсем пологим, Никамурито сел в него на задницу, и покатился вниз, как заправский бобслеист, а скользкие водоросли ласкали ему бедра. Уже в самом низу ручей ушел под землю, и Кава принялся спускаться пешком.									По пляжу проходили два солдата и сержант в полной аммуниции, и крыша стабильно ехала у них от нечеловеческой жары. Один поднял глаза на склон и увидел там совершенно голого молодого человека с замечательной фигурой и кровавыми ранами на запястьях. Галлюцинация оказалась настолько устойчивой, что солдату пришлось закрыть глаза. Он не мог поделиться с друзьями сомнением в собственном рассудке, так как только вчера он принимал с ними вместе участие в изнасиловании товарища по части, у которого в бане встал хуй. Описание галлюцинации могло справоцировать новое изнасилование, жертвой которого рисковал стать сам, видевший удивительное, солдат.					Кава коснулся ногами твердой земли, окунулся в море, и узнал, что в его отсутствие Вилли-Кий, изучая рачков, застрял задницей под водой, межды камнями, а Ескоффи напился и получил солнечный удар, так что Галка едва не осталась на пляже одна в компании солдат и трупов. Но обошлось.						Ночью Галка опять не дала Каве. Она не любила пуделей за их, как она выражалась, "сиксюальность", при упоминание пуделя ей представлялось что-то крошечное, кудрявое, тупое, извергающее сперму и визжащее. Дабы не уподобиться пуделям, она давала Никамурито не чаще двух раз в неделю. На Вилли-Кия таковое ограничение не распространялось, так как в его манере поведения, внешности и др. проявлениях не было ничего "сиксюального". Да и просто сексуального не было. Если бы Галка не возбуждала Каву так сильно, он был бы счастливейшим из смертных. Она спала, и он целовал её крупные ступни, её едко пахнущие бедра, проводил лицом по холодным ягодицам. Кава кончил, держа во рту большой палец её ноги, она так и не проснулась. Кава ушел во двор и выкурил одну за другой шесть "Gitanes". Кричало море, пели совы. Где-то танцевали люди. Можно было пойти в кабак, познакомиться с женщиной, можно было купаться и пить, и заниматься любовью, в натуре. Кава был наредкость привлекательным мужчиной. Если бы Кава хотел Галку хоть немножко меньше, он давно бы выгнал эту ленивую самодовольную дрянь, которую возбуждает запах пива и воблы, и несвежих носок. Эту, убивающую его, русскую толстокожую тварь, которая должна чувствовать, что её мужик полное дерьмо для того, чтобы его хотеть. Которая дает только из жалости; которую может возбудить только собственная жалость. Она душит Каву. Она превратила Вилли-Кия в алкаша, и на этом не остановится. Дурак ты, Кава, ты не способен вызвать жалость в принципе. Ты гнусная, смазливая, живучая и изваротливая сволочь. Ты отвратительно элегантен, даже когда блюешь. Поэтому всякий считает, что причинить тебе боль - есть благое дело, да не так то легко её причинить. А ей удается, получается у суки, у любимой, гнусной, жирной, сладкой, теплой твари.	Кава встал в проеме двери и снова принялся мастурбировать, глядя на ступню любимой.		Не скоро, но все же он уснул, и ведения ему были следующим порядком.
ТРЕТИЙ СОН КАВЫ НИКАМУРЫ СЮДЗЕЯ.
								  			Снилось Никамурито, что даже и не Никамурито он вовсе, а совсем напротив, здоровенный хохол с потным животом и в синем костюме по имени Микола Садрогон. Ивот едет, значит, Микола, в атобусе и медленно (так как не умеет иначе) думает, куда бы потратить ему лишние двадцать миллионов рублей, свалившихся на голову через залатанную уже дыру в арбузном бизнесе. И кажется Садрогону, что детям своим он должен купить что-то уникальное, как по цене, так и по уровню экзотичности.				Как на грех, увидел Микола через окно лоток, с которого человек в пробковом шлеме продает фантастические фрукты, ассиметричные и бугристые, как клубни картофеля, большие, как хорошая дыня, а по расцветке сравнимые только со стайкой волнистых попугайчиков влажным тропическим утром.			Вышел Микола из автобуса и к лотку.					- Скильки за це?									- Три миллиона шестьсот.							- За один, чи за кыло?								- За один.	 									- А за кыло скильки?								- Десять лимонов четыреста.						Один удивительный фрукт уже лежал на весах и весил, судя по гирям, килограммов пять. Поскольку деньги были шальные, не стал Садрогон вникать в чуждую разуму бухгалтерию, а купил один за три шестьсот. Тут и началось.	Подхватили Миколу под белы рученьки, и давай орать: "Запретный овощ! Он купил запретный овощ! Осмелился! Сподобился!" И ублажал Микола легавых, и просил в ситуацию вникнуть. Страшные деньги сулил. Все без толку. Без протокола и предварительного следствия кинули бедного в камеру.									Странная то была камера, наподобие палаты больничной, только много чище и благообразней. Напоминала она еще и детскую в богатом доме. Кровати двухэтажные и с картинками, на полу вроде как ковер и игрушки, только стены беленые, страшные, и на потолке лампа дневного света.								Были в камере с ним еще мужики. Только ни одного нормального, все суптильные, с бородками или без оных, но сразу видно, что жутко образованные и малопьющие. Тут же и еду принесли, и, что странно, вся она была из одного только мяса. Мужики еды поели целую малость, Микола же свое съел и за остальных управился. Один мужик даже спросил: "Мы то понятное дело, а за что тебя то, грешного?"							Потекли однообразные мягкие дни. Микола здесь легко прижился. Место спокойное, еда от пуза, а что такое скука Садрогон с детства не ведывал. Жил он как во сне, все на кровате лежал и смотрел на картинки. Мужики все время спорили. Иногда до крика и чуть не драки. Говорили научные слова. Из всего, что обсуждали они, понял Микола, что каждый, если суждено ему отсюда выйти, сразу же броситься опять искать овоща запретного. "Хрен я на это дерьмо еще когда-нибудь взгляну, если уж отсюда выйду!"- решил про себя Микола. С мужиками он старался не общаться, показывая властям лояльность.								Очень не хватало Миколе спиртного и женщины. Поэтому, когда в камеру вошла группа людей в белых халатах и предложила заключенным вызваться на участие в каком-то эксперименте, причем, после оного обещали отпустить восвояси, Микола сразу согласился. Напрасно делали мужики ему страшные глаза, напрасно шептали, уговаривая остановиться, плевать на все было Миколе. Если не домой, так пусть хоть в петлю, надоела безвкусная жизнь.	Миколу оставили в комнате, полной стеклянных шкафов и бессмысленных приборов, а через минуту вышла из-за ширмы молодая здоровая девка, с длинными бедрами и некрашенным ртом. Голодным до баб был Микола и носом почувствовал, что девка голая под белым халатом.							Подошла она к нему и по лицу потному Садрогона погладила, отчего тот едва не зарыдал.								- Знаешь, родной, что я с тобой делать-то буду? Съесть я тебя должна.											- Ну что ж, - ответил Микола почему-то по русски, и все поплыло в глазах его, - сам я вызвался, знал, чем грозит, а ты красивая, ешь, если хочешь.								- А как есть тебя, живого или мертвого?					- Лучше живого, хоть посмотрю, как оно...			Девка растелила на полу простынь и уложила на неё Миколу крестом. Взяла в стерилизаторе шприц с прозрачной жижей внутри. Носом, носом почуял Микола, что сок заповедного фрукта ему колят. Ощутил он сначала тепло и колючую приподнятость, как в детстве, лежа в ванной, когда прохладная вода ползет вдоль тела, а потом резко стал вдруг из Миколы снова Никамурито, и смотрел во сне, как девка его, Миколу, медленно и сладко ест. И это было и приятно и нельзя, нельзя, когда тебя едят, а тебе хорошо. От острого этого нельзя Никамурито и проснулся.					Проснулся Кава, провел по Галкиному боку пальцами, была в её спине великая неподвижность, и снова уснул, и был ему еще один сон в эту ночь.
ЧЕТВЕРТЫЙ СОН КАВЫ НИКАМУРО СЮДЗЕЯ.
	Это сновидение и вовсе никуда не годилось. Чистый американский фильм-действие, наподобие "Бегущего человека" или "Вспомнить все". Но вместо Шварценеггера в главной роли оказался Никамурито.								Снилось Каве, что живет он в огромном доме, высотой в четыре тысячи этажей, в сечение здание составляет 1642 на 914 метров. Обитаемые этажи в здание по официальным данным расположены с 3226 по 3840, двадцатью этажами ниже проходит граница государства, гражданином которого является Никамурито, еще ниже, по слухам, обитают одичавшие роды, пожиратели крыс, экспедиции, побывавшие там, попадали в большие переделки, и вот уже лет сорок вниз никто не суется. Все это Никамурито проходил в школе по географии. Однажды он спросил: "А почему никто не посылает экспедицей вверх?" "А зачем?" - на лице географа отразилось искренние недоумение.							Сегодня у Кавы был выпускной вечер, и все его друзья, да и он, собственно, капитально назюзюкались. Всех потянуло на подвиги. У Никамурито всегда был талант агитатора и народного вожака. Кава объяснил однокласникам, что главная научная загадка наших дней, это загадка верхних этажей, а самый парадоксальный вопрос, который может задать человек: "Что расположенно выше четырехтысячного этажа?" На следующий день однокласники подали муниципалитету прошение. Они хотели отправиться в экспедицию на верх. Им разрешили, так как правительство являлось гуманистическим, и считало, что каждый волен сходить с ума, как ему вздумается.									Потянулась обычная для снов Никамурито суета. Ползанье по разрушенным лестничным пролетам, стрельба по крысам в осклизлых туннелях, бои с одичавшими кошками, осмотры некогда обитаемых, а ныне заплесневевших помещений. В столе одной из заброшенных квартир Никамурито нашел роман писателя Достоевского "Игрок" и с любопытством прочел книгу на привале. Большинство участников восхождения повернули назад на 3911-ом этаже, когда ночью какая-то, явно разумная, тварь украла всю провизию и пришлось питаться кошачьим и голубиным мясом. Из оставшихся четверых двое погибли при осмотре прибитого к наружной стене огромного щита с надписью: "Какао - ТРУД! Все беды позади!" Щит сорвался, увлекая за собой вниз отчаянно вопящих подростков. Удивительно, но никаких чувств не испытал Никамурито по этому поводу. Он продолжал подниматься вверх в обществе милой, одетой в рваные джинсы и свитер брюнетки.		Они выбрались на крышу ранним утром. Никамурито увидел над головой просто небо, подумал о том, как трудно будет вернуться назад, впал в уныние, и собирался было прыгнуть вниз.			Девченка, как кошка, вцепилась ему в спину, бросила Каву на какую-то жестяную коммуникацию, и принялась целовать. Это его удивило, так как сексуального воспитания в школьной программе не было.										Девченка сделала Каве минет. Обычный коитус считался грязным из-за демографической политики государства. Вышеобозначенный акт привел Никамурито в себя. Девченка же, бешенная от возбуждения, принялась орать:					- Ты так ничего и не понял? Кретин! Все кретины! Все одинаковые! Да, это никому не нужно! Даже тебе, козлу, ненужно! А ты понял, что нужно? Не понял? Сейчас поймешь. - Девченка разбежалась и сиганула с крыши, бедная дурочка.				Никамурито по настоящему стало жаль девушку.  И теперь он действительно все понял. Он открыл закон, о котором ничего не говорили в школе. Открыл закон всемирного тяготения. Один этаж опирается на другой, а, стало быть, внизу безграничный мир, а вверху совсем не обязательно. Либо дом вечно падает вниз, а это мы сейчас проверим. Кава выставил ладонь за ограждение, хотя знал результат заранее. Просто очень приятно делать научный опыт. Дом стоит на месте, таково было Кавино заключение.			Кава спускался домой, думая о бесконечном количестве этажей внизу. Этажам не должно быть числа, и среди них, несомненно, есть обитаемые, на которых жизнь так отличается от нашей, что сосет под ложечкой. Это государство специально назвало определенную цифру глупым школьникам, помня о притягательности бесконечности. Единственное, что ставило Каву в тупик, почему вода течет по трубам вверх. Но и это смог обьяснить гениальный Никамурито, вспомнив, как карабкается горючее по фитилю спиртовки. Теперь Кава знал, что ему нужно. Он отправится вниз, он станет вечным странником. Он уйдет без разрешения муниципалитета, и совершенно один, так как нельзя сообщать людям открытие, ведь, почуяв бесконечность, рассеется человечество по неисчислимым этажам и всякий умрет в одиночестве, не оставив потомства.
     						

МИТЬКА.
		                       Ежики размножаются простым делением.			            Всречаясь в лесу, они сразу начина-				            Ют что-нибудь делить. При этом рвут			                      Друг-друга в клочки, а потом каждый			                      Клочок регенерирует до целого ежа.  			       	        				                   Глеб Козлов.
						                 It don't mean a thing							                 If it ain't got that swing.			            				     Дюк Эллингтон.
	Прошло ровно полгода с того дня, когда Никамурито вдруг женился на Кате.										- Зачем тебе это? - спрашивал Фельдман. - Что ты хочешь этим сказать?										- Понимаешь, Кава, - говорил Ескоффи, - вокруг много женщин менее опасных. Она же запретит тебе спать с кем попало и пить месяцами.										- Я всегда хотел как-нибудь ограничить себя в этих двух сферах. Кроме того, почему бы мне не сделать этого именно с Катей?											- На лицо, - констатировал Цоца, - полный отказ человека от Хай Лайфа. Ведь совсем не правильно жениться из соображений почему бы и нет. Должен быть порыв, всплеск эмоций, должен быть транс, находясь в котором, ты сам не поймешь, как окажешься в ЗАГСе. Где любовное безумство, где вспышка чувственности? 		- Я вообще не очень эмоциональный человек, - отвечал Кава.	- А ты подумал, как вы будете жить? Ты же беден, как божий птах? - спрашивал Поручик.								- Понимаешь, - отвечал Никамурито, - тысячелетия человек вырабатывал в себе рефлекс, мол, стоит стабилизироваться материальному положению, как возникает потребность в обустройстве матримониальной стороны существования. Мой род всегда использовал данную фишку наоборот. Мои предки женились, чтобы поправить материальное положение.					- Но Катя же не имеет ничего.						- Ты опять не понял. Рефлекс сам по себе могучая сила. Наличие приданного - это лишь один из факторов, причем, фактор, который сам по себе ничего не решает. Ведь нет такого приданного, которое мы с тобой не пропили бы за неделю.					- Это просто дикий и страшный эксперимент, - негодовал Фельдман, - и я не знаю, кого мне больше жалеть, тебя или Катю.		- Ты действительно настолько против свадьбы?				- Ну уж нет, теперь мне интересно, чем все кончится. Я приложу все усилия, чтобы вы все-таки поженились. Кроме того, я всегда мечтал быть сведетелем на свадьбе.				Свадьба состоялась. Цоца был на ней свидетелем, и с этого момента прошло ровно полгода. Полгода со дня бракосочетания - это праздник. Праздник этот отмечался следующим образом.		Никамурито лежал на спине и по венам его морозно путешествовал Грас. Член его в это время приятнейшим образом располагался во рту у Кати, причем Кавин язык вполне доставал как до её клитора, так и до основания члена Петра, который ритмично и глубоко погружался в Катину вульву и проникал в рот Никамурито. Это оказывалось особенно приятно, так как мало вещей в мире есть прекраснее члена привлекательного мужчины, сдобренного влагалищными выделениями оргазмирующей привлекательной женщины.											В это время Кава размышлял о литературе. Дело в том, что сегодня утром он дочитал, наконец, роман "Якобы" своего знакомого писателя Шпака Максименко. Роман был пронзительно трогательным, и как-то правильно, непреднамеренно качественным. Страницы его казались пустынными и свободными от всего, от чего только способна быть свободной литература. Роман бесил Никамурито, и это тоже было правильно. Шпаку Максименко практически нечего было сказать, отчего язык произведения напоминал кристальную воду какого-нибудь холодного и глубокого водоема. Шпак Максименко показывал морозную чистоту и ухающую пустоту реальности, набитую выстуженными панелями и комками женской плоти. Добродушный и славный герой этого опуса, Максимка Скворцов, бегал как ненормальный по улицам, ехал в метро, дрочил хуй под хлюпанье порнофильмов, и без конца изрекал очень верные сентенции, наподобие "мы тут, блядь, на говно исходим, самосовершенствуемся, въёбываем хуй знает на кого, а они пиздят неграмотно, суки, работать, говорят, надо" или "и вот еще одна баба, а между ног у неё пизда, и пизда эта словно и не между ног, а где-нибудь на Марсе, нет к ней тропки. Хуй как рыба в море, пизда как птица в небе." (Член Петра снова нырнул в рот Никамурито, и представил Кава, что рот его и не рот вовсе, а куда более функциональный прибор, наподобие вульвы, и сладкий, чуть гнилостный, привкус пизды был на губах у Кавы.) И еще апостол Иуда сказал, что вставшему хую хуя висячего не понять, что всякая тварь после соития печальна бывает, а перед оным в горячке бьется, а вовсе без оного в уныние впадает, и жизни всякой твари чистой лишь пока длится соитие. Оттого и думал Никамурито о литературе, пока хуй не покидал его рта, а когда возвращался хуй в пизду, думал Никамурито о живописи, а в пизде пребывая, размышлял о чем никогда после вспомнить не мог. Оттого писал Максименко в романе своем о пипиське, ибо была в нем чувственность и страсть, Каве не ведомая. Брал Кава всякую женщину, и хотел её, а если рука её в нежелание его вводила, то отсекал он ей руку, и ёб деву безрукую, зато с удовольствием, подгоняя, таким образом, действительное под идеальное и никогда не раскаиваясь. Но Максимка рыскал по миру и говорил, мол, нету пизды ему подходящей, ибо ебать он должен лишь то, глядя на что и о ебле думать совестно. И было у Скворцовки, и пропали все пропадом. Оттого оно, что нет двух одинаковых вожделений, и не увидеть лицом к лицу Максимке Каву и Каве Скворцовку не разглядеть. И не сесть и не выпить вместе, и не попиздить за жизнь, а если и сесть им и выпить, то пиздить они станут не как разумные представители разумного вида, а как мудаки полные, с выебонами и изподвывертами богемными, вонючими. Ибо не любит Кава пиздастрадания, а Максимка не верит в любовь полигамную, чудную и страшную, отчего к Каве относиться с большим опасением, и всякую Кавину откровенность как стеб жестокий и наезд печальный восприемлет. Отчего разойдутся они. Вернется Максимка к своей пизде всепрощенной, Кава - в комнату, где четверо, полов не разбирая, ебут друг-друга по семи раз на дню, Чила - к Юльке, Цоца Фельдман к вящей Оленьке-Березоньке, а Як-цидрак-цидроне к Ципе-дрипе-лимпопоне, и станут всяк в своем кругу над иными кругами насмехаться, рисовать на непонятных шаржи и писать пасквили, и правы они будут в этом, поскольку Дева Нагая Мыши Голой Видеть Не Должна. А посему прощай, Максимка, страшно ли тебе было на этих страницах, весело ли, мне, признаться, по уху. Вот вижу, встал Петр, вырвал член свой из Катиных глубин и в последем рывке вонзил Каве в рот, и сперма всесмывающая обожгла полость рта его, а Катя застонала на фоне и язык её что-то там такое задел, так что открылись краны внутри где-то и сладость в ярких лучах прихода потекла по позвоночнику и ударила в затылок. И проглотила Катя сперму Кавину, и проглотил Кава семя Петрово, и встали они рядом, одесную Кава и Катя, и поцеловали друг-друга, верные и любящие до гроба супруги. И в центре мира стояла кровать, а вокруг неё вихрем летела жизнь в травяных лучах и мясистых тучах.							Почему сидишь ты, Никамурито, на пустынной декабрьской кухне и куришь много, и нет радости на губах твоих, и не чуешь ты запаха крошечной нежной Кати, присевшей у ног твоих. Чуешь неправду, чуешь великий обман, снова обмануло тебя соитие, вознесло и бросило о землю, на задымленную кухню, и уехал Петр, и устала Катина вульва, и не может она больше ничего. Легла на колени к тебе любовь, свернулась и заснула. Надо встать тебе размять себя, забыть о страхах своих перед улицей за окном, газом в комфорках, электричеством в пробирках, и армией советской, замышляющей поход на дом твой. Друзья твои, если считают сильным тебя, то желают низвергнуть, а видя в слабости тебя, ею же и попрекают. Слаб же ты и перед женщиной, поскольку не ясны ей самой желания её, со страхом смотрит она на тебя, равно как и ты на неё. Аналогичен ты  к ближним твоим, аналогичен и к себе самому, и нет правды в соитие твоем, нет в ожидание его, и нет сейчас её тебе, опустошенному. А есть сладкое нытье в животе, это кофию хочется, есть снег мокрый за окном в синем ужасе, и зовет он тебя и   бросить хочет тебя в жуть очередную. Позволь ему. Подними с пола усталую любовь свою. И иди себе гулять, бесчинствовать и ближних свои мутить. Ступай и не жди ничего.						"Я лежу на спине и слезы текут мне в уши!" - так обьяснял Цоце Фельдману, ученику джазшколы, сущность блюза Преподаватель Свинга. Очень прав был мудрый преподаватель, так как нет ни блюза, ни свинга в античной трагедии, и в дрянном романе "Фотография Дяти Тома" ни блюза, ни свинга нет, а есть они в трагедиях Шекспира и в верлибрах Хлебникова. Угадай, почему?  	Фраза состоит из двух частей:							Часть 1. Я лежу на спине, и слезы...					Часть 2. Слезы текут мне в уши.					На слово "слезы" приходится синкопа, и в этом все дело, в этом отличие свинга от нытья. Так как человек, осознавший комичность ситуации, в которой находится, поступил как змея, сменившая кожу. Не может человек, осознавший, что слезы текут ему именно туда, куда они обычно текут у лежащего на спине человека, серьезно относится, эти слезы вызвавшей. Синкопа, сердце свинга, и граница, пройдя которую, человек уже не плачет, но смеётся. Синкопа и интонация есть основа и единственный стоящий фактор. По этому поводу чего-то там говорил Арасио Оливейра.		Скажи, Никамурито, правда ли ты есть "сильный и удачливый человек"? Нет, не правда это, а суета, вызванная к жизни блядским твоим адреналином. Скажи, Кава, а уж не "смелый авантюрист" ли ты? Ни в коем разе, ни хитростью, ни практичность не обладаешь ты. Иногда они навещают тебя, но если бы также редко посещало тебя вдохновение, то не имел бы ты права называться поэтом. А скажи, Кава, уж не являешьсся ли ты "гнусной, смазливой, живучей и изворотливой сволочью"? И это не так, ибо все качества эти, столь ценимые тобой в живых существах, пробуждают в тебе злость, а именно её и не хватает в тебе сейчас. Так кто ж ты такой?			- Так кто ты такой? - спрашивал Глеб у Никамурито, когда пьяные брели они вдоль пьяной деревни, дабы укрыться в отдаленном лесу и нажраться, наконец, в совершенную зюзю. - Кто ты такой?											- Да я говно! - во весь голос орал в ответ Никамурито.		- Да кто ты такой, чтобы говорить о себе с такой     уверенностью?										- Да я говно!									- Да кто ты такой, чтобы оценивать какой-либо из предметов мира, и, кроме того, ставить между ним и собой знак равенства?		- Да я говно! - орал Никамурито,уже не веря ни грамма в свои слова.											Однажды Вилли-Кий сидел на грязной батарее в подъезде Чилы, и содрагался от рвотных позывов, требуя у Чилы денег на продолжения пития. Умный Чила хранил деньги в кармане жены, дабы предохранить их от расхищения друзьями, почему и не мог выполнить просьбы Вилли-Кия.							- Говно. - Прокомментировал Вилли-Кий ситуацию.			- Что именно на твой взгляд является дерьмом? - Никамурито нуждался в разьяснениях.								- Всё.											- И ты, и Чила, и Юлька, и весь белый свет.				- Ты расчитываешь после этого получить что-либо от меня? - Юлька покраснела в гневе.								- А почему бы и нет? - отвечал Вилли-Кий, - ведь самое большое говно это я сам.								- Диагноз ясен. - Никамурито обращался к Чиле. - У этого человека тяжелая форма дерьмофилии. Мы нечем не можем ему помочь. Количество выпитого уже никак не отразится на его мировоззрение. Он на самом деле верит в идею повальной дерьмизации вселенной. Ведь ты всегда веришь в то, что говоришь, Вилли?											- Да! - ответил Вилли-Кий.							Впадая в уныние, Никамурито всегда старался опуститься как можно глубже в мутные воды депрессии. Странное дело, но волны эти имеют свое дно, дно, где всякий пафос теряет свою ценность, где все страшно и нелепо, пусто и неуклюже. "Позолота вся сотрется, свинная кожа остается." - говаривал Ганс Христианыч. И ничего нет утешительного в свинной коже, однако, оттолкнувшись от обнаруженного дна бытия, всплывал Никамурито на свет. Единственная сила снова толкала его наверх. Сила большой обиды, никуда не адресованной.								С Митькой дело обстояло совсем иначе. Во-первых, Митька любил женщин. Никамурито тоже обладал этим свойством, но он любил женщин, как явление. Такое же чувство он испытывал к морю, к влагалищу, к кофе, или к каждой женщине в отдельности, если она жила в его доме или спала в его постели на протяжение года. Не всякая женщина была способна на это, поэтому Никамурито редко по настоящему влюблялся.Митька же любил каждую женщину в отдельности уже при первом знакомстве, любил как личность, восторгаясь уникальностью человеческого существа. Сначала он полюбил одну из своих учительниц. Потом сестренку Оленьку за склонность к нимфомании. Потом Риту за свободолюбие и смелость. Митька, привлеченный женщиной, как личностью, считал губительным для истинного чувства настаивать на переведение отношений в интимную плоскость. Женщинам нравилось, когда в них видели "личность". Они находились рядом с Митькой ровно столько времени, сколько им требовалось на то, чтобы понять бесперспективность такого нахождения. Однажды Митька взял и полюбил Катю. Это случилось задолго до того, как она стала женой Никамурито.								Сначала Катя Вдруг полюбила Глеба. Глеб был молодым человеком весьма высокого роста, обладал излишне привлекательной внешностью, и разговаривал с интонацией, достойной лучшего применения. Катя была очень верующей девушкой. Желая чаще находиться с любимым человеком, она принялась обращать его в православие. Глеб являлся натурой увлекающейся, и не прошло и месяца, как посещение монастырей и храмов сделалось едва ли не основным его времяпрепровождением. Надо ли говорить, что Катя стала почти постоянным его спутником.	Никамурито стоял на лестнице Высшего Учебного Заведения и сосредоточенно пудрил мозги двум первокурсницам. Приемы запудривания мозгов, применяемые им в этот раз, были просты и банальны, оттого и особенно действенны. Через пятнадцать минут словесного обстрела Никамурито уже мог обнять одну из девиц, причем ладонь его при этом легла ей на грудь. Девушка покраснела, но сделала вид, что ничего не заметила, так как вербальные Кавины махинации лишили её возможности сопротивления. Но нет совершенства в мире, ведь в такие моменты обычно появляется Глеб.												Глеб спустился по лестнице, встал, глядя на всю троицу презрительно, сверху вниз, привлек каким-то неуловимым жестом внимание девиц, и, выдержав паузу, выдохнул им обеим в лицо: "Кыш отсюда!" Девушки исчезли. 							- Зачем ты так? - осведомился Кава, - они же хорошие, милые девочки.											- Хорошая, милая девочка не позволит тискать себе сиськи при первом знакомстве, тем более, такому вырожденцу, как ты. Кроме того, я искал тебя, и мне надо поговорить с тобою с глазу на глаз.				                        						Никамурито не мог представить себе этической проблемы, обсуждение которой было бы столь же занимательно, как тактильное обследование тела молой самки. Но, тем не менее, он последовал за Глебом в относительно пустую аудиторию.			В относительно пустой аудитории находились две самочки совершенно другой породы. "Кыш отсюда!" - выдохнул Глеб. Кава проводил девушек взглядом, полным сожаления. Глеб запер дверь аудитории на замок, взял кусок мела, и подошел к доске. 			- Начнем с того, - Глеб держал мел вертикально в пальцах, как конфету, - так вот, начнем с того, что уровень деструкции окружающего нас этического пространства превысил допустимый на 14 баллов по шкале Козлова. Я считаю, что применительно к данному историческому моменту исповедуемая нами по сей день идеология потеряла свою актуальность. Более того, дальнейшая практика формальной деструктурализации может привести лишь к скачкообразным изменениям в реакции среды. Изменения будут носить не количественный, но качественный характер. То, что мы способны предсказать данное положение вещей, ставит под сомнение основной тезис исповедуемого учения, а именно "знания нет". Ребенок, осознавший опасность баловства со спичками, теряет право на таковое баловство.								- Этика сведет тебя в могилу. Что значит теряет право? Он что, не имеет право разжечь костер? Проблема, стоящая перед нами, не этическая, но эстетическая. Нам очевидна вероятность качественного перехода реакции среды в узком социальном пространстве. Здесь тезис "знания нет" ставится под сомнение. Однако ты не можешь сказать о том, чем станет реакция среды завтра. Тут знания по прежнему нет, а согласно второму тезису нашей программы, отсутствие знания в какой-либо области сводит на нет пользу системного подхода, и уничтожает явление ответственности, а следовательно, лишает этику её оружия. Хочу тебе напомнить, что согласно шестому пункту "этика - есть оружие врага."    			 	   			                        		- Трагедия в том, что я могу с точностью, достойной лучшей участи, вычислить тип деформации реакции среды, пользуясь коэффицентом Калинина и графиком Козлова-Шорникова. Таким образом, оказавшись в положение шахматиста, способного с большой точностью предсказать ход партнера, мы просто обязаны отказаться от дальнейших действий. Играть в таком положение во-первых, не интересно, во-вторых не честно.					- У тебя в руке мел. Я жду твоих выкладок. Я хочу знать, на сколько вероятно твое попадание.							Глеб обладал странным даром. Происхождение которого и загадочно, и достойно всестороннего исследования. Глеб умел брать из воздуха какие-то значки и связывать их посредством математических символов в замысловатые формулы. Мало того, что созерцание этих формул само по себе вводило Никамурито в густой и жутковатый транс, Кава еще и понимал, если можно так выразиться, значение этих формул. Никамурито на самом деле верил, что они имеют отношение к чему-то на земле, более того, он видел, что построения эти являются едва ли не математическим аппаратом идей, исповедуемых Глебом и Кавой в данный момент. При помощи таких формул Глеб мог очень многое доказать Никамурито. И Кава не знал, как с этим бороться.				- Хорошо, - сказал наконец Кава, когда доска покрылась целиком сомнительными тождествами. - Предположим, что при сегодняшнем уровне негативного ожидания коэффициент спонтанности перевалит все-таки через еденицу, хотя это жуткий бред, так как предположение, что уровень негативного ожидания может стремиться к бесконечности не укладывается в моей голове. Однако ты прав, что этот вариант нужно учесть, так как перспектива оказаться в этическом коконе мне не улыбается. Но необходим последний эксперимент. Если я увижу, что уровень нашей социальной защищенности действительно так высок, я задамся вопросом, а не стоит ли прекратить опыты.					- Эксперимент уже идет. - Глеб посмотрел на часы. - Ровно пятьдесят минут назад мы заперлись на ключ в этой аудитории, и я принялся извергать весь тот бред, который теперь покрывает доску. Я точно знаю, что здесь сейчас должны проходить занятия. До сих пор никто даже не постучался в дверь, а теперь я её открою, и что-то произойдет.										 	- Может быть лишь один вариант, который меня убедит.		- Коэффициент спонтанности которого, как нетрудно посчитать, равен одной целой и трем сотым.					Глеб открыл дверь аудитории. Как оказалось, по ту её сторону тихо дожидались студенты с пастырем, то есть преподователем, во главе. Студенты расселись по партам, преподователь стал стирать с доски Глебовы откровения. От начала их занятий, как уже было сказано, прошло более пятидесяти минут. Эти люди либо не замечали Глеба и Каву, либо СТАРАЛИСЬ ИХ НЕ ЗАМЕЧАТЬ. Черт возьми, они не замечали людей, из-за которых пол пары проторчали перед дверью, или еще, того хуже, старались этого не делать.											Кава и Глеб закурили у подоконника.					- Ты убедился? - спросил Глеб.						- Смотря в чем. Гипотеза о существовании этического пространства всегда казалась мне сомнительной. Тем более возможность его деструкции и деформации. Нельзя деформировать то, чего нет. Я не верю в этические коконы. Я физиологист.			- А как ты объясняешь происходящее?					- Просто коэффициент спонтанности больше еденицы. Парадоксальная реакция среды обитания.						- Как же ты собираешься вести себя дальше?				- Продолжать в том же духе. А что намерен предпринять ты?	- Видишь ли, Никамурито. Мы вторглись в запретные пределы, и, без сомнения, навлекли на себя грядущие, но неисчеслимые беды. Недавно я посетил монастырь под названием "Оптимальная пустошь". Там было хорошо, и мне открылось, что всякий грех при желание можно отмолить. Остаток своей жизни я намереваюсь посвятить скитанию по святым обителям и построению быта согласно православным канонам. И, как истинный христианин, умоляю тебя за компанию со мной отказаться от греховных воззрений. Кроме того, мы с Катей согласны взять тебя с собой в следующий раз в "Оптимальную".							- Извини, Глеб, но как истинный христианин я стану нести и дальше свой крест, продолжая забавляющие меня процедуры.		- Ты, Кава, дурак, - ответствовал Глеб. - Ведь сказано, что заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет. Прощай. Более я тебе не товарищ.										Никамурито расстроился, но не сильно. Он решил больше никогда не доверять математике и математикам. Так сказать, "единица" встала Каве поперек горла. Однако знал Кава, что решения своего не выполнит, так как не было в нем жертвенности и безапеляционности, свойственных Глебу.						Разумеется, Кава не поехал в "Оптимальную пустошь". Катя тоже больше туда не поехала, потому что этим же вечером она совершила странный поступок. Она вышла из дома, и неотвратимо и уверенно (только крошечные девочки без серег в ушах и украшений на запястьях способны на такую уверенность) направилась ночевать к Глебу. Он жил на другом конце Москвы, и до его дома нужно было сначала ехать сорок минут на электричке, потом пятьдесят минут на метро, и еще десять минут топать под крупными мягкими и сырыми хлопьями, валящимися уверенно и неотвратимо с ядовитого сине-зеленого небосклона. Если бы кто-нибудь попытался убедить Катю в том, что ей нужно от Глеба что-либо кроме совместных скитаний по святым местам и дружеских переглядок, то получил бы этот некто такой могучий отпор, что навсегда зарекся бы разговаривать с незнакомыми девочками на темных улицах. Тем не менее, Катя ехала, ехала, и, в конце концов,оказалась прямо перед дверью квартиры Глеба. И надавила кнопку звонка. Тишина и бездействие были ей ответом. Когда Катя поняла, что квартира Глеба пуста, на лице её на секунду зажглась какая-то сомнительная, змеиная улыбка, и тут же погасла. Катя продолжала действовать. Она легла на коврик перед дверью Глеба, свернулась в колючий клубок и немедленно заснула. Ей приснилась женщина с лягушачьим лицом, жадно глядящая на отвратительное, заплесневелое и подгнившее яблоко. Что вызвало необдуманные действия девушки, предпочевшей грязный коврик на лестничной клетке сладости девической постели? Уж не пресловутый ли возрозший вдруг немеренно коэффициент спонтанности всему виной, вы как думаете?									Глеб пришел и разбудил её. Глеб разбудил Катю и напоил её чаем. Поил он её чаем на протяжении 37 минут. Ровно столько времени, чтобы успеть на электричку, идущую до Катиного дома. Все 37 минут Глеб неотрываясь смотрел на Катю. Смотрел он на Катю, провожая её до дома, останавливаясь через каждые сто пройденных метров.									Хотела ли Катя возвращаться домой? Нет, не хотела. Ей всегда было скучно ехать два раза одной и той же дорогой. Хотел ли Глеб провожать её до далекого дома, а потом пилить обратно? Нет, не имел он такого желания. Судите сами, как отнесется человек, вставший в шесть утра и вернувшийся домой в половине одиннадцатого, к предложению совершить трехчасовой моцион под снегопадом? Что же заставило этих двух людей то, что они не хотят? И какие вообще силы управляют людьми, скитающимися ночами по пустынным и холодным улицам, когда можно спать и видеть, все что бог пошлет? Мне как-то лень отвечать на этот вопрос.			Катя и Сестренка Оленька были близкие подруги. Они имели крошечные тела и аккуратные, но оттопыренные уши. У Оленьки были маленькие ягодицы и широкие плечи. У Кати плечи были крупные, а ягодицы тоже. Кроме того, у Кати имелся раздвоенный хвостик, а один сосок оставался утопленным в грудь. Гладкость Оленькиного тела не оставляла места подобным архитектурным излишествам. Оленька уже неоднакратно имела удовольствие и неудовольствие заниматься любовью с разными мужчинами, и даже научилась различать в этом оттенки и тонкости. Катя в этот момент все еще оставалась девственна, и это ей начало надоедать.			- Вчера ко мне приходил этот подлый Паша, - рассказывала Оленька Кате, - я ему объясняла, что больше не могу с ним спать, потому что он друг Саши, а Саша меня любит, но потом все равно переспала, и получила большое удовольствие. Но теперь мне стыдно. Я даже думаю, а вдруг я шлюха?						- Я спала у Глеба на коврике, а он отвез меня домой, - жаловалась Катя подруге, - а еще Олег залез ночью ко мне в постель, и щупал и целовал, но так ничего и не сделал, потому что он меня не любит. Я не получила удовольствия, но была возбуждена.										- Да, Глеб он такой, - Оленька тоже хотела Глеба. - Почему бы тебе не попробывать с Митькой?						- Да, Митька интересный, но я боюсь, что если его потрогать, то он убежит.										- Он сам скоро захочет тебя потрогать.					- А еще меня страшно тянет к Никамурито, - Катя вздохнула. - Я, конечно, знаю, что это плохо.							- Да, спать с Кавой немноко неприлично.					- Не в этом даже дело. У него же есть девушка, и, как говорят, даже не одна.										- А ты попробуй, ему многое можно, он же поэт. А Глеба оставь, это бесполезно.									В дверь постучали. Оленька встала и пошла открывать. В комнату вошел Митька и сел на другую кровать. Поздоровались, поставили чайничек. Оленька решила, что самое время поддержать свой имидж лесбиянки, а то последнее время что-то много сплетен ходит вокруг о её нормальности, и это неправильно. Оленька легла на колени к Кате, и сделала так, что лицо её оказалось между Катиных грудей. Оленька вдохнула Катин запах. Её в самом деле возбуждали женщины, поэтому все это являлось вдвойне опасным, ибо в планы её не входило становиться лесбиянкой настоящей, и прожить всю жизнь в обществе женщины. Да, в планы не входило, но иногда этого очень хотелось.							Девушки бырахтались на кровати, иногда бросая любопытные взгляды на Митьку. Митька рассказывал что-то. На лицах девушек была бледность желтого воска, а одежда их пришла в то состояние, в какое обычно приходит одежда людей, которые предпочитают барахтаться в постели одетыми.							"И все-таки интересно, - думал Митька, - сексуальные извращения - страшная гадость. Это отвратительная и неправильная манера поведения, ведущая к разложению души и отмиранию всего человеческого в организме. Однако две девушки, делающие эти гнусности на глазах у мужика - есть нечто, что волнует странные струны и даже как-то возвышает, заставляет поверить в себя. Я почему-то чувствую себя сейчас Мужиком, мужиком с большой буквы, мужиком в десять раз более мужикастым, чем полчаса назад. Я ощущаю себя способным совершить любой поступок. Ощущаю себя способным совершить даже невозможное, например, присоединиться к этим занимающимся гадостями девченкам."		- Это были нимфы! Сущие нимфы! - рассказывал впоследствие Митька Никамурито о чувствах, перижитых тем вечером. - Когда я потом провожал Катю домой, я не мог до неё дотронуться, я ощущал некую святость.						- Да, у меня большое желание как-нибудь посетить эту комнату, выпить вермута, потанцевать, - Никамурито подумал, что каждую секунду мимо пролетают мириады хороших вещей, и нет времени обернуться и схватить их. А потом начнется застой, и на десять километров в огруге не найдется ничего привлекательного, и будешь лежать на кровати и жалеть об упущенных возможностях.	У Митьки было много вещей, которых не было не у кого. У него имелась своя урбанизированная зона, где можно играть в сталкеров, тянущиеся на много километров корпуса разрушенного завода, обнаженные перекрытия цехов, фантастические стальные монстры, огромные вечно дрожащие искривленные хлысты проволоки толщиной в три пальца, торчащие из земли. Кроме того, у него имелся свой лес, содержащий трехобхватные сосны, питьевой ручей и спрятанный в глубине леса бревенчатый лагерь с огромным столом, большим шалашом, флагштоком, вырубленным в стволе дерявянным идолом, и огромной горой пустых бутылок, поросших темно-зеленым мхом. Митька был щедрым юношей, он приглашал близких ему людей любоваться своими сокровищами.			Катя любила ходить с Митькой в лес. Еще Катя последнее время испытывала любопытство по поводу вина. Ей было интересно, зачем люди его пьют, несмотря на неприятный запах и сомнительный вкус. Короче сегодня Катя была с Митькой в лесу, и оказалась пьна в дрызг. Она лежала на спине, на широком бревенчатом сухом помосте, Митька пел ей песню про человека, который так любил алкоголь, что боялся, как бы ночью враги не взорвали пивной ларек у него под окном. Глаза Кати были открыты. Над ней во вращающемся желто-голубом небе возились лапы огромных сосен. Потом Митька оказался рядом с ней и стал её целовать. Катя сначала испытавала только сухость во рту от его губ и легкую тошноту, а потом вдруг все это куда-то провалилось и возникло мощное несокрушимое вожделение и острый звериный страх. Катя находилась рядом с человеком и все сладостно болело у неё внутри. Потом они пошли, держась за руки, через сухую урбанизированную зону к Митьке ночевать.					Они легли в одну постель и так и не уснули в эту ночь. Митька изучал женское тело, как совершенно незнакомый предмет, и поражался отличию этого образца от виденных на картинках. Таковое отличие ставило Митьку в тупик. Иногда ему даже приходило в голову, что Катя не красивая женщина. От такой мысли его бросало в холодный пот, прямо из острого горячечного бреда. Посудите сами, разве можно, находясь в подобном состояние, решиться на то, чтобы радикально изменить свою ипостась, то есть впервые попробовать коитус. Кроме того, куда-то подевалось ощущение святости, которое так влекло его к Кате в памятный вечер. Оно могло бы толкнуть его на безрассудный шаг. Но оно же и  не позволило ему тогда к Кате прикоснуться. За окном стабильно обозначилось утро. "Наверное, я просто не люблю эту женщину." - подумал Митька.										Да, в эту ночь Митька и в самом деле не любил Катю. Он полюбил её в другую ночь.								Катя, Митька и Глеб сидели в комнате Оленьки, в её отсутствие, и беседовали о чудовищности греха, в который без конца впадал Никамурито, о том, что влияние этого человека едва не погубило многих, а многих вероятно ещё погубит.				- Никамурито, - сказала Катя, - пригласил меня, да и всех вас посетить сегодня небезызвестный подвал. Он намеревается вести там порочный образ жизни и орать ужасные песни под грохот электрических инструментов. Я хочу туда сходить, так как ничего подобного раньше мне видеть не приходилось. 					- Ни сметь! - возмутился Глеб. - Ты не можешь представить себе, чем занимаются эти ужасные люди в своих подвалах. Тебе ни в коем случае нельзя видеть этого, а тем более, в нем учавствовать.		- А мне хочется посмотреть, и по возможности поучаствовать, - Катя расстроилась и слегка разозлилась.					- Глеб прав, Катюша, - медленно и веско подтвердил Митька. - Если ты увидишь бездну грехопадения этого общества, тебе может захотеться искупить их грехи собственной гибелью.				- Всякий раз, посещая храм, я молюсь о том, чтобы Господь пощадил Никамурито, но не могу даже сказать Господу, в чем Кава провинился, - Катя терпеть не могла, когда её уговаривают.			- Идиоты! - на пороге появилась Сестренка Оленька. - Мужик приглашает бабу на променад, а три здоровых лба её убеждают не ходить. Она что, ваша баба? Собаки на сене!					- Ну хорошо, - Митька чувствовал ответственность по отношению к Кате, таковое чувство всегда умиляло его и возвышало, не хуже ботинок на высоких каблуках, которые Митька предпочитал. - Ну хорошо, я согласен сопровождать тебя в этом путешествие ВНИЗ. Ведь с некоторых пор я за тебя отвечаю. 		Подвал состоял из большого зала, который служил мастерской нескольким художникам, и двух комнат значительно меньшего размера. Одна из комнат предназначалась исключительно для музицирования, вторая - эксклюзивно для ведения порочного образа жизни. В ней имелся стол для пития, кровать для сексуальных забав извращенного толка, и трубки для курения наркотических препаратов.											Никамурито сидел на кровати, предназначенной для сексуальных забав, и привинчивал шурупами звукосниматель к балалайке. Сегодняшний концерт посвящался изобредению нового музыкального инструмента - балалайки с дисторшеном.			На улице имел место быть мороз, в стране экономический кризис, поэтому творческие личности криминогенного вида постепенно наполняли подвал, надеясь, что служащая входным билетом бутылка водки воздостся им сторицей. Тепло и шоу служили приятным довеском к основной культурной программе. Эта форма шоу-бизнеса, как и любая другая, содержала покупку. Так как большинство присутствующих неспособны были выпить больше бутылки водки, а многие и на это не были способны, организаторская фирма всегда оставалась в выигрыше.			- Послушай Кава, - Б. Е. развалился на диване и набивал трубку чем-то зеленым, - не кажется ли тебе, что ты занимаешься абсолютно бесполезным делом в то время, как я, - Б. Е. постучал по трубке, - собираюсь поделиться с тобой консервированным блаженством.										- Извини, - ответил Кава, - но ты ошибаешься. Я сооружаю фетиш сегодняшнего торжества. В отсутствие этого предмета все выродится в суету и бедлам. Кроме того, я, наверное, откажусь от консервированного блага, так как ощущая его внутри себя мне не удается хорошо петь.									- В суету и бедлам все выродится в любом случае, это вопрос времени. А что касается пения, то неужели ты думаешь, что среди собравшихя кому-нибудь есть дело до твоих завываний.			- Если бы среди собравшихся нашелся бы человек, пришедший сюда слушать музыку, то я счел бы его личностью не сформировавшейся и бесперспективной. Но употребив во внутрь химическое счастье, я сделаюсь более поддающимся влияниям и воздействиям, а поскольку я убежден, что в измененном состояние сознания пою плохо, то мне и будет казаться, что я пою плохо, а я очень стесняюсь делать что-либо плохо на людях. Вряд ли в итоге мне удастся получить удовольствие. - Никамурито воткнул штекер в балалайку и дернул струну. Раздался звук, сравнимый лишь с тысячекратно усиленным гудением комара. - Ништяк, - прокомментировал Кава.								- Редкостная гнусность, - сказал Б. Е., поднеся к носу откупоренную бутылку. - И как её алкоголики пьют?				Никамурито достал два стакана. Б. Е. наполнил их "Столичной". Раздался звук удара стекла о стекло, и, после, пронзительное хлюпанье. Некоторое время стояла тишина, слышалось лишь визжание творческих дев и басовитое рявканье представителей мыслящей молодежи мужского пола.				- Ну вот, - прошептал наконец Б. Е., - мир приобрел некоторую мягкость, исчезли острые углы, и всякий звук имеет определенное значение.									- Я думаю, точней, я надеюсь, что наши гости ни в чем не отстают от нас. - Кава прислушался к шумам в каморке для музицирования. Звенело стекло о стекло, раздавалось характерное кряхтенье, и вдруг все это накрыла и раздавила к чертям собачьим острая свистящая барабанная дробь и мучительная гитара наполнила воздух неудобным озоном. - Вот теперь я спокоен за свой вокал. Вилли-Кий считает, что гитара должна орать, как животное мерзкое, страшное, но слабое.									- Что скажут наши дети, - вздохнул Б. Е., - когда узнают, как проводили свою юность их родители?						- Если наши дети вообще будут уметь разговаривать, - Никамурито встал на ноги. Комната плыла и пела. - Пойду-ка и я поору в свое удовольствие.								Никамурито хрипел, визжал и булькал в микрофон, обливаясь потом и пританцовывая. Вилли-Кий, голый до пояса, отстраненно улабался. Рук его не было видно, но был слышен грохот, который он этими руками производил. Ескоффи и Ой что-то такое делали с гитарами, и волны воя текли навстречу волне табачно-алкогольного смрада, в которой вибрировали и ритмично дергались потные и бледные от эйфории и безнадежности рожи. Эта, с позволения сказать, музыка не годилась для танцев, но все, кто был еще в состояние двигаться, танцевали. Никамурито орал текст, в котором испытывающей неприятные эмоции собаке, рекомендовалось почаще лаять. От того, что большинство слов слизывал грохот, текст стал еще более двусмысленным и загадочным. Правда и в таком виде он не обращал на себя внимание общественности. Здесь и без слов все было ясно. Каву весьма забавляло подобное времяпровождение.									Катя и Митька заглянули в подвальное окно. Оно запотело изнутри, а сквозь щели сочился потный табачный дым, и пёр невнятный шум.										- Ну что, пойдем вниз? - осведомился Митька в последний раз.												- Пойдем, - просто и тихо ответила Катя. Решимости её не было предела.										Все смешалось под сводчатым потолком, и подвал в самом деле казался подводной лодкой, лишенной комкнды и опзновательных огней, мчащейся по сбесившемся водам Атлантики под всеми парами, если так можно выразиться. Никамурито вдохнул пвхнущий новым годом дым консервированной благости, впарил электробалалайку Митьке, а микрофон кому-то в белых джинсах, и пригласил Катю на танец. Катя не умела танцевать, но пыталась делать это со всей свойственной ей отрешенной решимостью. Никамурито еще несколько раз брал в руки микрофон. Когда готовые песни кончались, он орал что попало. Потом он обнаружил себя провожающим каких-то гостей. В одной руке он держал Галкино плечо, а в другой Катину ладонь. Затем снова был подвал и люди падали ниц, не узпев доползти до двери. Кава выставлял их за дверь и там они падали снова. В конце концов осталось совсем мало народа, и неожиданно Кава нашел себя лежащим в кровати для сексуальных забав и сосредоточенно ласкающим Катю. Галка в это время грубо и истерически делала минет Вилли-Кию, который не собирался, да и не мог кончить достойно этот акт.  Виною тому был алкоголь. "По-моему, пора по домам", - так подумал Кава, облизывая Катину ладонь.								- Любовь моя, - обратился Кава к Галке, - не желаешь ли ты провести сегодняшнюю ночь в моей постели?					- Любимый, - ответила она, - ты же знаешь, как моя мама отнесется к такому положению вещей. Кроме того, Вилли-Кий вызвался проводить меня до самого-самого дома.				Галка так и не попала домой в эту ночь. Она и Вилли-Кий пришли на центральный городской почтампт и дождались, когда почтальоны наконец заснут, после чего предались прерванной забаве. Когда утром Кава позвонил Галке, её мама энергично и очень обидно высказалась по поводу Кавиного влияния на её дочь.		Кава, Катя и Митька пришли к Никамурито домой. Кава постелил большую постель для себя и для Кати, а маленькую для Митьки.											- Кто такая эта молодая особа? - спросила Кавина мама.		- Это Митькина девушка по имени Катя, - ответил тот.		- А где ляжет Митькиеа девушка по имени Катя?			- Со мной, разумеется, - Кава вопросительно посмотрел на Катю. Она потупила взор.								- Может быть ты уступишь парочке большую кровать? - осведомилась мама.									- Вот еще, - ответил Кава, - стану я девушками кидаться.		Митька не смог уснуть в эту ночь. Все было неестественно и странно. Митька не знал, как относиться к происходящему и поэтому решил, что данная ситуация уникальна.				Кава сразу осознал, что с Катей ему на редкость хорошо. Кава подразделял секс на ситуативный и само-собой разумеющийся. Ситуативный секс - это организованный эротический театр для двоих и большего количества актеров. Своего рода ожившее порно, где играет огромную роль декор и манера поведения. Секс само-собой разумеющийся не требовал декораций и аккуратности жеста, в нем были покой и иллюзия свободы, а декором и сценой в этом чудовищном театре служил весь мир, так как кровать распологалась в его центре и вокруг неё летали вещи, которым полагалось летать. Разумеется, секс второго рода Кава ценил неизмеримо выше. Галка была с ним несогласна, отсюда и произростали все их проблемы. Катя все еще была девственница и может быть поэтому, а может быть, вопреки этому, делала все, как само собой разумеющееся. Вульва её давала столько влаги, что член Кавы, зажатый между  бедрами, чувствовал себя так же вольготно, как во влагалище. Разрешая так поступать с собой, Катя тем не менее не позволяла Каве снять с неё лифчик. Митька лежап внизу и не спал, и присутствие его напоминало о существование мира полного острых зубов и гниющих растений. Чистые простыни и милая девочка в руках - вот все, что защищало Каву от агрессии вселенной. Странное оружие. Те, кто не понимают, силы его воздействия, скоро увидят, как рухнет их мир, как станет он запахам дыма, влетевшим в форточку, и сном о съеденной пище.						- Никамурито, ты хороший, а я плохая, - говорила Катя, - ведь я люблю Митьку.               								- Это ничего, - утешал её Кава, целуя в затылок.			В эту ночь Митька полюбил Катю.						Утром Никамурито был поставлен в известность о новозародившемся чувстве. Митька проснулся в два часа дня и принялся жарить картошку. Процедура эта несла в себе основательность, которую возможно обнаружить разве что в способе постройки старообрядческого скита. Количество ингридиентов, используемых Митькой, и сложность их дозировки шла в сравнение лишь с текстом учебника "Строение Молекулы". Никамурито с любопытством следил за Митькой. Катя, относившаяся с равным трепетом к Высшему Учебному Заведению и Оптимальной Пустоши, ушла рано, не взирая на всенощное бдение свое. Сегодня Митька исполнял обряд приготовления съестного просто с чудовищным рвением. Никамурито не был физиономистом, он ничего не знал о человеческой природе, и, признаться, она мало его занимала, однако и поверхостного взгляда стало достаточно, чтобы понять причины Митькиной неуемности. Митька считал ситуацию нечеловеческой, экстраординарной, и потому не смеющей существовать в его памяти. Митька вытеснял мучительно из головы сегодняшнюю ночь, опираясь при этом на приготовление картошки, как на что-то незыблемое и всамомделешнее, необходимое, а посему правильное.										- Никамурито, - сказал Митька, пряча глаза в тарелку, - я толжен с тобой серьезно объясниться.						- С удовольствием выслушаю тебя. - Никамурито любил серьезные, проникнутые пафосом выяснения отношений, когда надавать друг другу по шее считается настолько же недопустимым, как и просто позволить себе истерическую нотку.				- Я люблю Катю. Произошедшее сегодняшней ночью было допушено мной вследствие того, что еще вчера я обманывал себя, убеждая в том, что Катя мне безразлична. Я считал Катю женщиной непривлекательной, и малодушно не мог сознаться себе в том, что люблю непривлекаткльную женщину. Сегодняшняя ночь сорвала все покровы, обнажила моё чувство, и не далее как этим вечером я намереваюсь сделать Кате предложение.						- Я думаю, что это излишняя спешка.					- Почему? Ведь необходимо действовать решительно.		- Хотя бы потому, что сегодня ночью Катя не сомкнула глаз.	- Хорошо, я сделаю ей предложение завтра.				- Замечательно! Совет да любовь, а я то тут причем?			- Неужели ты не понимаешь, что выполнив свою роль, показав нам с Катей взаимность наших чувств, ты просто обязан самоустраниться, дабы не разрушать нашего счастья.				- Отлично, но каким образом я должен аннигилировать?		- Ты должен сообщить Кате, что тебя и её ничего не связывает.	Я уже сообщил ей это минувшей ночью.				- Ты обязан присечь все дальнейшие отношения с моей любимой, в том случае, если, конечно, ты её не любишь.			- Я не могу полюбить женщину с которой провел лишь одну ночь. Но я не смогу ничего сделать, если Катя вдруг захочет повторения произошедшего. Во-первых, я не хочу портить отношений с ней своим отказом от совместного времяпрепровождения в постели. Кроме того, Катя мне кажется женщиной очень привлекательной, а отказавшись от встреч с привлекательной женщиной, я поступлюсь своими принципами.		- Но если Катя станет моей женой, ты откажешься от встреч с ней?												- Если Катя станет твоей женой, она сама от этих встреч откажется.  	     			   					                                                                               	С тех пор жизнь Никамурито стала меняться и приобретать некоторую форму. Каждое утро Катя приходила к Никамурито и забиралась к нему, сонному, в постель. Они много и регулярно занимались любовью, отчего сексуальный аппетит Никамурито перестал быть мучительным и женщины превратились для Кавы из кнута в пряники. Потом Кава и Катя сидели в ванной, смотрели телевизор или готовили что-нибудь особенное на обед. Потом Катя ехала учиться, а Кава шел к Галке, в том случае, если она была намерена его принять, к Мусе или к Ольге.					Знакомством с Ольгой Кава дорожил в особенности. Ольге ничего не было нужно от Никамурито, кроме секса. Ольга быпа крайне крупной женщиной, с морозным запахом, мягким выпуклым животом, рельефной спиной, и глубоким и слишком чувствительным влагалищем. Лаская это огромное, всегда мокрое от сладкого пота тело, Кава думал, что имея такую жену, он вряд ли хотел бы чего-либо иного. Однако Кава осознавал, что заговорив о браке, он рискует испортить отношения с этой женщиной, кроме того, Ольга удовлетворяла Каву настолько, что после пятичясового постельного марафона с ней он не мог пошевилить ни рукой, ни ногой. Ольга была слишком сладкой женщиной. Поэтому Ольга и Кава по негласному уговору встречались не чаще раза в неделю, а после особо крупного заплыва и реже. Приходя к Каве, Ольга без слов раздевапась, садилась на него сверху и принималась двигаться с фантастической силой. При этом огромное её тело колыхалось и покрывалось потом, отчего Кава терял над собой контроль и почти сразу кончал. Вид этой горы, сотрясаемой похотью плоти, Никамурито считал одним из самых красивых зрелищ, которые подарила ему жизнь. Дальше шла череда ласк, которые Кава ценил за изощренную откровенность. Ольга зажимала его член в жировых складках на животе, или там, где бедра её переходили в талию; Кава ложился на спину, возле кровати и Ольга перекатывала его ногами, засовывая большие пальцы ног ему в рот, а потом принималась делать минет, при этом краснея, мастурбируя себя и пуская слюну. Пот тек по ней ручьями, и Кава ловил ртом эти ручьи. Когда сперма попадала ей в рот, Ольга ложилась рядом с Кавой, он забирался лицом ей в грудь и они отдыхали. Приходило время обмена любезностями, новостями и историями изинтимной жизни. Потом Ольга ложилась на живот и отдыхала, а Кава имел её в анус, представляя, что делает это из-за того, что все другие отверстия табуизированы. Так Кава кончал в третий раз. Это был негласный аут, и после этого Никамурито занимался уже только нижней частью тела Ольги. Он лизал её вульву иногда по полтора-два часа, отчего стирал себе лицо, и язык его становился нечувствительным к пище. Ольга кончала редко, и, кончив, сразу начинала вырываться, так как ощущения её после этого крайне обострялись, Никамурито при этом только сильней вжимался лицом в горячую мокрую промежность, и превозмогая страшную усталость, с удвоенной силой работал языком. Чем кончалась эта последняя в программе вспышка, Кава не помнил, так как приходил в сознание лежа руки за голову, иногда в синяках. Все вышеописанное повторялось при каждом свидание с поразительной точность и почему-то не надоедало. Когда Кава расстался с Ольгой окончательно, он подумал, что они так и не успели по человечески поговорить, и Кава не знал, из-за чего иногда он заставал Ольгу в слезах.								Единственной женщиной, которая доставляла Каве столько же простого наслаждения, была Катя, несмотря на то, что Катя брать его член в рот, так как не любила запах спермы, и редко позволяла входить себе в зад, так как анус её был узким, и акт этот всегда сопрягался с сильной болью. Зато она реагировала на лизание вульвы, изгибаясь всем крошечным и рельефным телом, а при обычном вагинальном контакте, проявляла какую-то диковинную обезьянью свирепость. Кава не впадал с ней в транс, и это было очень хорошо, он любил не только совершать акт, но и видеть себя со стороны во время оного. Поэтому он никогда не имел ничего против того, чтобы в постели вместе с ним и Катей оказывались Б.Е. или Поручик.										Кава мечтал когда-нибудь оказаться в постели одновременно с  Катей и Ольгой, но боялся, что ненавистные ему тайны человеческой природы лишат его после этого обеих женщин. Кава наслаждался Катей отстраненно и истерически. Поэтому большую роль в их отношениях играла ванна. Там Кава вымазывал Катю гуашью и имел её сзади, глядя сумасшедшими глазами на небывалые зеленые или красные ягодицы, там же он лежал на спине, зажмурив глаза, и ловил ртом, одновременно отрезвляющую, и доводящую все до абсурда, струю её мочи.					Катя привнесла в мир Никамурито размеренность и уют. Она штопала ему носки и пришивала пуговицы, причем Кава понимал, что её это тоже возбуждает. Однажды, лежа в постели с Галкой, Кава битых полчаса пытался просунуть член в её почему-то особенно сухое влагалище. Член его постепенно слабел, а потом вовсе упал. Галка погладила Каву по голове, а потом уютно и аккуратно стала Каву сосать. Кава пробрался к её грубой и красивой, как собачья шерсть, вульве, и вдыхал её запах. Запах, который в те времена он любил больше всего на свете.						- Знаешь, - сказала Галка, - а Вилли-Кий только распаляется, когда чувствует, что я сухая. А Сержик пускает мне в рот слюну, а потом уже вставляет. Правда, у Сержика очень мягкий член.		- Да, - ответил Кава, - я тоже, видимо, подсел на этих мокрых девушек, но всё равно, твое тело я обажаю до обморока. Ты упругая, желтая и у тебя просто фантастически сильный запах. Мы ведь правда с тобой не расстанемся?							- Конечно! Ведь ты красивее, умнее и сексуальнее всех, кто может у меня быть. Кстати, Сержик говорит, что мой запах слишком сильный, он всегда сначала тащит меня в ванну.				Они оделись, и Кава в шутку просунул свою голову между её затянутых в джинсы бедер. После чего истерически содрал эти джинсы, и с силой вправил член между огромных и круглых Галкиных ягодиц. Кава кончил два раза в считанные минуты, а потом они долго валялись по полу и целовались. "Надо что-то делать, - думал Кава, - Мы никогда и без этого нормально не сношались, а здесь еще оказывается, что с кем-то мне лучше, чем с ней. Хочу ли я быть с кем-нибудь, кроме неё? Нет. Никогда. Ни в коем случае." И Кава решил испортить отношения с теми, с кем ему лучше, чем с Галкой. Однако просто так отказываться от тех, кто дарит тебе наслаждение - это глупость, это чушь, это, черт побери, непонятно кого достойно. Никогда Кава не пойдет на это.			- Митька уже сделал тебе предложение? - спросил Кава у лежащей рядом с ним Кати.          			       				- Конечно, - ответила она, - на следующий же день.			- И что ты по этому поводу думаешь?					- Я думаю, что выйду за него, когда ты женишься на Галке.		- И что после этого ты больше не будешь спать со мной? - Кава впервые осознал, насколько его пугает такая перспектива.		- Конечно. - ответила Катя.							Устав ото всех матримониальных проблем, Кава все чаще занимался любовью с мужчинами. Здесь все было просто, и единственной проблемой было то, что по утрам все чаще болела задница. Однако эта простота и не позволяла Каве стать совершенным гомосексуалистом.							Кава давно не посещал Высшего Учебного Заведения, и поэтому решил выйти сегодня из дома ещё до прихода Кати, с целью попасть в ВУЗ ко второй паре, какой бы эта пара не была. "Какой бы не была вторая пара, - подумал Кава, - неплохая строчка для начала стихотворения." Еще ему пришло в голову, что если познакомить Катю или Ольгу, а лучше всего обеих с Сержиком, а потом соблазнить его самого, то это бы решило многие проблемы. Правда, оставалась еще Муся, и Галка не хотела больше с ней спать,утверждая, что Муся её, Галку, не любит. Вилли-Кий тогда еще не казался Каве опасным.								Кава стоял в ожидании автобуса, и снег бил ему в лицо. Опять Кава отрешенно и упорно ехал туда, куда не хотел (а не хотел он учиться). На что похожа твоя жизнь, Кава? Три-четыре женщины в день, пьнство, тупые хождения по городу и сидение за чаем. Время подумать, остановиться, расслабиться есть только тогда, когда тобой занимаются два твоих любовника, и член затыкает рот твой, не позволяя тебе трепаться. И ты ловишь в этом ритм, ты приспосабливаешься. И снова слова, разговоры, откровенность, которую любой примет за ложь и ложь, похожая на откровенность. Как смог состоит из мелких частиц сажи, которые оседают в легких, так каждая минута застревает в тебе неощутимо расткщей болью. Смог, смог и смог. Но вот летит снег, и он бьет тебе в лицо, он освежает тебя и мучит, а по утрам входит в форточку твою ментольным страхом, и ритм полета снежинок, внутри которых находятся все те же частицы сажи. Какое третье слово обозначает все это, связывает воедино "снег" и "смог". Какое еще слово начинается на "с" и кончается на "г". "Смерть и говно, соответственно." - как сказал бы Вилли-Кий. Молчи, Кава. Молчи, даже если ты знаешь ответ. Молчи, чтобы не показаться смешным. Ты не можешь себе этого позволить.						Никамурито вошел в телефонную будку и набрал Галкин номер. Никамурито был уверен, что Галка не намерена встречаться с ним. У неё сейчас, без сомнения, находился Вилли-Кий, а на вечер запланированно свидание с Сержиком.						- Алло! Галю! - крикнул Кава в трубку, стараясь перекричать подошедший долгожданный автобус. - Как живешь, чем занимаешься?										- Здравствуй, солнышко, - отвечала она, - что скажешь хорошенького?										- Не входит ли в твои планы встреча со мной, а то я тут замерз на остановке.										- Извини, любимый, но я занята. У меня столько работы и свидание вечером.									- Ну тогда всех благ, передавай привет Сержику.			- Пока.										Кава повесил трубку. Автобус ушел. Кава посмотрел на часы.На вторую пару он уже опаздал. Муся могла быть дома, а могла пойти в школу. Она хорошо училась, но часто прогуливала. Кава набрал её телефон.								- Алло! Можно Мусю к телефону?						- Тампакс - это маленький, но очень удобный тампон, - ответил ему детский голос.			        	       				- Муся дома? - с некоторой злобой повторил вопрос Кава.		- Вагон-Вилс, и ты победитель, - ответил детский голос утвердительно.										- Позови сестру, тварь такая, - Каве было холодно и мокро.  	- Папа не может, просто не может... - издевался голосок в трубке, и вдруг пропал. Это Муся дала подзатыльник своему брату и отобрала трубку. - Привет, Кава.							- Здравствуй, Мусенька. Я давно хотел у тебя спросить, чем ты кормишь своего брата.								- Йогурт и какао - лучшее питание для дошкольника. - Муся была рада звонку Никамурито. Они не виделись уже три дня.		- Рекомендую заменить йогурт полупроводниками. Это не может вызвать у него отвращение к телевидению.				- Я больна страшной болезнью - гриппом. Не желаешь заразиться?								    	       	      	- С удовольствием.								- Тогда жду.									Никамурито открыл калитку и с отвращением прошел мимо придурошной Мусиной собаки. Муся жила на захламленной огромной даче, и если бы она не заставляла Каву целоваться с котятами и слушать "Doors", он относился бы к ней много лучше. Муся открыла ему дверь. От неё пахло потом и тигровой мазью. То, что Муся редко мылась, Кава считал достоинством. Они прошли и сели.												- Я намереваюсь провести с тобой весь день, - обнадежил Кава. - Как ты думаешь, с чего лучше всего этот день начать?		- Ни в коем случае. Врач прописал мне постельный режим.		- Я же не предлагаю тебе делать это прямо на столе.			Никамурито снял с неё халат и набросил его на голову выглядывающему из-за двери брату. Открылось смуглое короткое и толстенькое тело с тупыми овальными грудками и выпуклым вертикальным животом, очень полными и круглыми плечами и вытянутыми ягодицами. Муся видела, что Кава очень хочет и разыгрывала полную фригидность. Кава осмотрел её и решил, что она похожа на молодую кобылу.							- Что за детский сад, - обратилась Муся к лижущему её Каве,- ты что, не можешь просто меня трахнуть?					Кава удивленно посмотрел на неё и понял, что она стесняется своей нечистоплотности.								- Мне это нравиться, - ответил он и продолжал начатое.		Так прошел день. Вчера они решили перебраться к Каве, дабы не смущать Мусиных родителей.							- Вампир видел в "Детском мире" кассету "Cure". Зайдем? - спросила Муся, желая получить кассету бесплатно.				Зашли. В "Детском мире" было очень много народу. Катя подошла сзади и трогательно потянула Каву за полу. Кава увидел её и ему стало жутко стыдно перед этим крошечным и любящим существом. Скрывая свой стыд, он едва не кричал на Катю.			- Идиотское положение! Вместе с вами я идти никуда не могу, вы перегрызетесь. Что же мне выбирать из двух? Или бежать от вас, сломя голову? 										- Не надо ничего выбирать, - Катя смотрела на Каву снизу вверх, - не надо ничего выбирать, счастье мое. Можно мне завтра придти?											- Приходи, конечно. Но сегодня я побуду с Мусей. Хорошо?  	- Хорошо. 				 					 	Катя ушла. Кава смотрел ей в спину. Ему почему-то захотелось надавать Мусе пощечин и уйти с Катей. Он не знал, почему он не последовал этому желанию, не знал, откуда оно возникло, не знал, в чем провинилась Муся и чем он обидел Катю, - он ничего не знал и знать ничего не хотел. Он ощутил, что ему жутко надоела эта постельная гонка. Это истерическое порносуществование. Он не знал, почему женщины соглашаются жить по его законам, он не знал, откуда у него берется желание эти законы диктовать. И главное, он не знал, почему, диктуя законы, он должен сейчас злиться на Мусю, когда можно радоваться Кате. И еще он не знал как сохранить Галку.						- И все-таки, я не пойму, - злорадствовала Муся, - что общего у тебя с этой мышкой, с этой серой монахиней?					- Вот и заткнись, если не понимаешь. Кстати, ты очень хочешь трахаться?											- Конечно нет.									Кавины слова были против правил, и Муся не могла ответить иначе. Обидеться она тоже не могла, так как Кава произнес все шутливым тоном.										- Если нет, то пойдем в кабак, налижемся.				Они нализались в зюзю, и, возвращаясь назад Муся, чувствуя, что Никамурито её совершенно не хочет, затащила его в заколоченный дом, нагнулась, сняла брюки и заставила иметь себя сзади. Это продолжалось очень долго, и Кава не смог кончить. Наверное, он был пьян. Когда Муся ушла домой, Кава понял, что протрезвел наполовину.									Дома Никамурито нашел Катю. Она спокойно ждала его, и уже уговорила маму Никамурито, и та разрешила ей переночевать.	- Я не очень плохо сделала, что пришла? - спросила Катя.		- Ты сделала просто замечательно. - Кава уткнулся в её худые коленки в оранжевых советских чулках. Он был пьян и ему было жалко себя. Катя гладила его по голове. Потом они еблись, страшно и бесконечно. Потом уснули и проснулись счастливыми.			А часики тикали отвратительно и неотвратимо, отбивая сладковатый и тошнотворный ритм. Никамурито отвратительно обращался с Катей, надеясь, что это поможет. Но вот что удивительно, чем чаще Кава не приходил на свидания, чем чаще он объяснял Кате, что не может её принять, так как занят с другой, чем глуше он напивался в её присутствие, тем преданнее и привлекательнее Катя становилась. Тем больше она ухаживала за собой, тем больше помощи она предлагала Каве.				Митька спрашивал у Кавы советов на предмет обустройства женитьбы. Кава щедро и откровенно делился с Митькой секретами Катиной психологии, но в результате Митька только и добился, что разрешения спать у неё на подоконнике.						Кава два дня жил у Галки, которая рассталась наконец-то с Вилли-Кием, и медленно сходила с ума по этому поводу. Вилли-Кий ушел из дома и скитался где-то по зимним улицам. Кава вышел от Галки. Сегодняшнюю ночь он намеревался провести дома, но по пути завернул к Фельдману. Каково же было его удивление, когда он обнаружил у Фельдмана Вилли-Кия и Галку.					Стол Фельдмана был заставлен бутылками и завален закуской. Все это было приобретено на деньги Вилли-Кия. В те времена он был бомжем и миллионером в одном лице. Они сидели вокруг стола и непринужденно беседовали.							- Чего ты от меня хочешь? - спрашивала Галка Каву, - Я не Жанна Д'Арк и не бабушка Мефистофеля. Мои возможности ограничены.										- Я не имею ничего против того, чтобы ты спала с Вилли-Кием. Я просто не хочу тебя потерять.						- Кава, маленький мой Кава, - отвечала она, - неужели ты действительно надеешься на нормальное существование при нашем положение. Для нормального существования надо поселить всех моих любовников и всех твоих любовниц и заставить их перетрахаться между собой.								- Без сомнения.									- Но скажи честно, ведь ты не сможешь жить в таком таборе. А я просто хочу покоя. Я хочу замуж и не боюсь в этом признаться.	- Так давай поженимся.								- Давай. Прямо сейчас?								- Ну ведь ты понимаешь, что нам будет негде жить и нечего есть.												- В том-то и дело.								- Послушай, Галка, - выступил с предложением Вилли-Кий, - давай ты попытаешься вслух проанализировать свое отношение к каждому из нас, и мы решим, кому ты достанешься.				- Ну слушайте тогда. С Кавой у меня связаны пять лет совместной жизни, которых, на мой взгля, вполне достаточно для серьезной Love Story. Однако я не хочу с ним расставаться. Возмочно, причина этому моя жадность. Кава уникален и мне жадно до него. С Вилли-Кием меня не связывает ничего, и здесь сложнее. - Галка замолчала.										- Я понял, - вступил Фельдман, - у меня в ванной есть пила. Как будем резать: по уму или справедливости?					- Ладно. - Кава встал из-за стола. Он был жалок и подавлен, соответственно себя и вел. - Я отказываюсь от Галки. Я ухожу. Жадность жадностью, а чувство чувством.					Но он не мог отказаться и не мог уйти, он даже не пошел домой, боясь оставить Галку наедине с Вилли-Кием. Он потащил их обоих с собой, и они легли в одну постель. Попытались заняться втроем любовью. Что может быть гаже любви втроем, когда двое боятся друг до друга дотронуться? Кава умудрился кончить, у Вилли-Кия ничего не вышло. Они трепались до утра, а утром влюбленные ушли, а Кава остался. Потом пришла Катя. Кава позвонил Галке, и она сказала, что больше не желает его знать. Кава сидел на диване и пытался представить себе свое существование без этой женщины. Выходило плохо. Из рук вон плохо.				Митька полюбил ночевать у Кавы на маленькой постели, в те моменты, когда Катя и Никамурито оказывались в большой. Кава и Катя из вящего благородства долго ждали, пока Митька заснет. Но не тут то было. Хитрый Митька не подавал признаков жизни, пока не убеждался в том, что Кава и Катя разгорячились настолько, что уже не смогут остановиться, тогда он принимался выть и стонать, жаловаться на судьбу, виновную в том, что он вынужден находиться в таком положение и видеть и слышать происходящее. Надо ли говорить, что Митька никогда не согласился бы присоединиться к любовникам. Именно по этому, и только поэтому, Кава и Катя никогда не делали ему такого предложения. "Господи, - думал Кава  - ведь это же патология. Митька болен. Господи, что же мы с людьми такое делаем?"									"Господи, и за что мне такое?" - думал Никамурито, стоя с рукописью в руках на кабацкой сцене. По Москве реке плыла баржа, на барже стоял двухэтажный дом, в доме был кабак, в кабаке сцена, на сцене Кава. На Каву смотрели, его слушали и под это дело пили. Кава считал, что именно так и надо знакомить людей со своим творчеством, кроме того, зал реагировал на Кавино творчество вполне прилично, зал смеялся, хотя и не всегда в тех местах, где нужно. Кава с детства мечтал, чтобы его произведения несли на себе ярлык юмористичности. Трагедия была в другом. В зале находились Галка, Катя и Вилли-Кий. Катя смотрела на Каву, хотя и не слушала его произведений, Вилли-Кий смотрел на Галку, а Галка на Вилли-Кия. Последним не было никакого дела до Кавы, и он хотел, чтобы они убрались с глаз долой. Так и случилось. После осбенно долгого обмена взглядами Вилли-Кий и Галка, как влюбленные в американском фильме тридцатых годов, встали одновременно, посреди вычурного, эстетского бесчинства, она дождалась его, податливо улыбнулась, и влюбленные удалились за портьеру. Никамурито почему-то не стало легче. Он достал фляжку коньяку, подаренную ему Поручиком в знак дружбы и уважения к эксперементальной социопатии, и, не прерывая декламации, стал пить.												Выступление закончилось, и началась безыдейная пьянка. Поручик не хотел ничего безыдейного. Он сидел рядом с Цоцей Фельдманом и истерически высказывался:					- Я не могу так существовать. Нет главного. Нет драйва и смысла. От этого возникает иллюзия, что все повторяется. Вы плохо делаете свое дело. Не верю! Черт побери, если вы артисты, то вам должно быть обидно, что я не верю. Вы должны меня заманить, заставить раствориться в идеологии. Заставить меня поверить, что я живу и гибну не зря. Конечно, это обман, но я хочу быть обманут. Мне надоело обманывать себя самому, я хочу, чтобы меня обманули.											- Не будет тебе ни драйва, ни смысла, - злорадствовал Фельдман.											- Тогда я сейчас пойду и прыгну из окна баржи головой об лед.												- А что, ты видишь в этом какой-то смысл?				- В этом, по крайней мере, будет какой-то драйв.			Никамурито не любил слишком прямых ходов. Если из ситуации имелся простой и ясный выход, то Кава всегда игнорировал его, так как опасался, что выход этот контролирует враг. Враг страшный и неуязвимый по причине своего несуществования. Галка сегодня как-то особенно нарочито игнорировала Кавино присутствие, как-то особенно аккуратно садилась в другом конце зала, и Никамурито знал, что сейчас, танцуя с Вилли-Кием, она получает львиную долю наслаждения не от близости своего любовника, а оттого, что Каве в данный момент скучно страшно и тошно из-за неё, любимой. Простой и логичный выход находился рядом, и это была дверь  кабака. Можно было взять Катю и уехать к Каве домой, к чертовой матери ото всех. Но именно на этом пути и чуял Кава присутствие несуществующего врага. Кава погружался в уныние все глубже, не умея нащупать дна. С каждой секундой Каве становилось страшней, больней и тошней, и предела этому не было. "Очевидно, Марианская впадина." - решил Кава. От такого вывода легче ему не стало. Кава подумал, что если ему удастся заставить себя хотя бы подняться с места, то события станут происходить сами-собой, и все завертится, и может быть обернется таким положением вещей, при котором будет невозможно о чем-то думать. Пряник был здесь бездейственнен. Придется обратиться к кнуту. Излюбленным кнутом его была идеология. Здесь нужно было отыскать максимально примитивный, а значит, и максимально действенный идеологический ход. "Что может быть примитивнее национализма!" - осенило Каву. Кто такая Галка? Она академическая русская самка с сильным сладким и ленивым телом и с жалостливым теплым и так же ленивым умом. Кто такой Вилли-Кий? Он татарин по происхождению, с обаянием отрешенности и чувством ритма, не заменимым в любви и на войне. Черт возми, Кава, это же древнейшая вражда! Мы опять у них под пятой. Чувствуешь, как взыграла злоба в оскорбленной душе униженного самца. Иди, вставай и ступай на битву, как предки твои. Ступай на битву радостно и обреченно! За дом свой, за поле свое, за пизду свою, наконец.										Кава встал, и подойдя к лобызающимся любовникам, шепнул ядовито на ухо Вилли-Кию, мол, пойдем, пройдемся, мне есть чем с тобой поделиться. Они вышли на выстуженную веранду, и с широкого размаха ударил Кава Вилли-Кия кулаком в лицо. Выскочила Галка, ощерилась на Каву, не смей бить мужика моего, заплакала Катя, вобщем, все завертелось.						Кава и Катя ушли, потом Кава вернулся, и был гной ядовитых извинений и извиняющихся оскорблений. Кава вернулся за рукописями и догнал Катю.								- Катюнька, - сказал он. - Мне нужно погулять по воде, дабы успокоить расшалившиеся нервы, подожди на бережку.			Кава скатился по речному откосу вниз, и пошел на прогулку по тонкому февральскому льду Москва-реки, пошел в сторону чернеющей полыньи посреди круглого заливчика. Там, возле полыньи, лед под ним подломился, и Кава поплыл в ледяной воде.	Ни на секунду не посетило Каву желание утопнуть. Кава поплыл сразу технично и аккуратно, ритмично гребя, и профессионально экономя дыхание. Кава не чувствовал холода, и не ощущал тяжести намокшей одежды. Как это не парадоксально, Кава наслаждался купанием.									На берегу стояла Катя, и смотрела на плывущего Каву. От него до спасительного берега было метров пятнадцать, а температура воздуха казалась ощутимо ниже нуля. Как не странно, но Катя ни капельки не волновалась. Она даже подумала, что если Кава утонет, то она наверное не заплачет, а просто отвернется от реки и тихо пойдет домой. 								А Кава плыл медленно к берегу, стараясь не думать о том, что до дома отсюда полтора часа езды, и что ему совершенно не во что переодеться.
ПЯТЫЙ СОН КАВЫ НИКАМУРО СЮДЗЕЯ.
	В другую ночь и в другом, разумеется, месте было Каве нижеизложенное сновидение.								Ескоффи встретил на улице Катю и Никамурито и грустно пожаловался, что у него больше нет дома.						- Некоторое время ты можешь пожить у меня, - предложил Кава, - а потом должен будешь подыскать себе квартиру.			- Как бы не так, - возразил Ескоффи. - Ты разве еще не знаешь, что Галка нашла ключ от твоего дома и теперь живет там со СВОИМ МУЖЧИНОЙ.									- Ничего, - ответила ему Катя, - в этом городе много домов, мы найдем себе новый.									Они пошли втроем, мимо пыльных синеватых панелей искать себе жилище. Пройдя по большому в хилых березках болоту, они попали в осеннюю рощу, где за дощатым забором обнаружилась бревенчатая дача.										- Вот тут мы и будем жить! - обрадовалась Катя, когда они вошли во внутрь. - Хорошо, чисто, салфеточки кругом.			Они не сразу заметили хозяйку. Хозяйка оказалась упругой, немного вертлявой женщиной чуть-чуть за тридцать. Все ходили по большой светлой комнате в какой-то общей, светлой неловкости.		- Живите, живите конечно, - трандычала хозяйка, - еды у нас сколько хочешь, а деньги вон в том шкафу.					- Мне очень нравится эта женщина, - шепнула Катя Никамурито.										Хозяйка, наверное, слышала это, потому что гибко проскользнув за Катиной спиной, якобы незаметно, но очень многозначно погладила Катины икры. Все пили чай сидя за большим столом, в центре которого шевелилась груда птичьих перьев.											- Единственный вопрос - это муж. Он скоро вернется, - ласково сказала хозяйка.								- Мы можем не понравиться ему? - напрямик осведомился Кава.												- Да нет, мы с ним вместе мечтали о таких, как вы. Просто у него немного необычная профессия. С ним нужно быть осторожным в первые часы общения.								- А какая профессия? - без особого интереса задал вопрос Кава.												- Он Демон, - хозяйка улыбалась ласково до неприличия.		Демон пришел, представился Каве, и предложил пойти покидать ножи.										- Все будет хорошо, - шепнула хозяйка Каве на ухо.                    	Ножи оказались настоящими испанскими навахами. Кава даже с каким-то трепетом смотрел на них, но, взяв ножи в руки, Кава задушил трепет, чтобы он не мешал. С трудом дались только первые три броска. Дальше пошло как по маслу. Кидал демон, потом кидал Кава, не было промахов. После каждого броска они отходили на пять шагов. Когда Кава осознал, что до дерева, служившего мишенью, уже больше километра расстояния, а он продолжает попадать, Кава подумал, что грань человеческих возможностей перейдена давно и незаметно, и что больше ему ничего не грозит. Пройдя следующие пять шагов, Кава споткнулся о первый колышек. "Настало время инструкций?" - спросил Кава. "Какие теперь, к чертовой матери, инструкции, - ответил Демон, - мы давно уже не дети." Последовали два метких броска. Пройдя пять шагов, они увидели второй колышек. "Ты знаешь, что случится, когда мы дойдем до четвертого?" - спросил Демон. "Конечно!" - у Кавы было замечательное настроение. Он действительно знал все о четвертом колышке и многое, многое другое. "Я так и думал." - сказал Демон, и как-то очень по хорошему, по человечески улыбнулся.

МАРИЙКА.
                                                                Внутри у человека кишки!!! 								                Хсар Гасиев.
                                                 Димка рос паршивым шенком. Не					     любил играть в песочнице, чистить					      груши, а любил растираться обув-					      ным кремом.											                         Сергей Мэо.	      											Это происходило в те времена, когда Никамурито был настолько наивен, что не берег совсем своего здоровья, и избегал бить женщин. Скажем так, что к тому времени Никамурито еще ни разу женщины не ударил. Короче, давно это было.				Никамурито лежал на диване, не имея душевных сил заняться чем-нибудь иным. За окном ползло отдышливое городское лето. Хотелось на юг, но хотелось как-то сопливо, ненапряженно хотелось, даже само это желание было отвратительно. Никамурито читал "Записки из подполья". Именно в такое время, когда тенденциозно нет ни копейки, потому что Москва пуста, не из кого эти копейки выжать (пуста Москва потому, что деньги, вместе со своими хозяевами, свалили на юга), так вот, именно в такое время и надо читать Достоевского. Тогда его истероидная депрессивность имеет и объем, и резонанс, и, являясь активным мазохистом, можно поймать определенный кайф от чтения этого великого писателя. Никамурито никогда не был активным мазохистом, потому, раздавленный холодными объемами острейшей, супердинамичной прозы, он жалобно пищал внутри себя: "Какого лешего, я начал день с такого консервированного уныния. Если уж захотелось засунуть в рану палец, так взял бы Мариенгофа или Вагинова, там хоть имеет место быть какой-то пафос. Некое возвышающие дерьмолюбие. Жирное, сладенькое, трепетное... как эфедриновая дрожь. Вот, так же алкаш, просыпаясь, расмышляет, правильно ли он поступил, начав день с банки разбавленного пива, несмотря на то, что три стопки водки с острой и горячей закуской (цитата, мать твою, а куда деваться) излечат разбитое сердце в шестнадцать раз профессиональнее. Так наркоман по утру берет с тумбочки благоразумно припасенный вчера джойнт, а после не в силах доползти до кипятящегося в кухне шприца, отчего переживает и мучается с утроенной силой. Омерзительно неглупый Д. З. говаривал по этому поводу, мол, всякая тварь отыщет чем погубиться. И мы туда же. Книжечка на сон грядущий, книжечка с утра на опохмелку. Кстати, книжечка того самого Федюни, Михайлова сына, который имел глупость высказаться насчет красоты,каковая в силу непостижимой игры божественного интеллекта призвана спасти мир. Хиппи, они еще глупее, они просили помощи у травки и большего секса. Чила же довел все до абсурда, утверждая, что единственной мировой дрянью является засилье продажных гринго, а средство от них одно - водка по утру и вечером. Нет, Чила не глуп, это просто имидж и шоубизнес. От чего спасать мир, милые вы мои, если кроме этого самого мира ничего больше не существует. Выходит, что спасать мир надо от него же самого. А тут как раз единственное лекарство, монокль и плетка Лорда Гленарвана, столь пакостно воспетая гениальным Де Садом. После применения лекарства такого, весь мир превратится в плетку, то бишь в рай для любителя меховых игрушек, бездарного Захера. Но не мазохист ты Кава, совершенно никакой не мазохист, а совсем напротив, в чем-то даже развеселый садюга. Так что, выходит, Чила во многом прав. По крайней мере в том, что всяких там лордов гленарванов и мишелей арданов надо держать в узде, а то опаскудят вселенную гринго вонючие, и некому будет по морде съездить в свое удовольствие, а твоя морда, совсем напротив, для этой цели всегда открыта.Чила прав, да так ведь нацисты, они по определению ультраправые.										И вот что еще, хлипкое средство для самопогубления, эта самая "волд литрича". Вычурное какое-то средство, излишне куртуазное, дешево-эстетски-интеллектуальное. Правильно высказывался Глеб в свое время: Проще надо быть, как дети, как осень." И правильно тогда ты, Кава, ему ответил: "Да, проще надо, как сено, как зубки." И опять вот литературщина, бумажки, точечки, буквицы, закорючки всякие. То же мне писатель, да на тебе пахать и пахать. Похожа литература на ловлю блох, не куда уж от этого не деться. Сено - это ваше словоблудие! А сено - есть пища для баранов, а для нас хищных молодых и могучих - страшнейший и коварнейший яд (ядрена вошь, цитата на цитате). Ведь есть куча прелюпопытнейших аттракционов, созданных для самопогубления человека. Водка и девки, карты и пещеры, горы и наркотики, море и деньги. Те самые деньги, которых сейчас как раз и нет. Звякнем ка Вилли-Кию, пригласим отведать джефа, ибо другой почвы для произрастания молодецкого ухарства не имеется, ввиду отсутствия финансовых средств.									- Алло, Вилли, - выплюнул Кава в телефонную трубку. - Чем ты располагаешь пригодным для заклейки дыры в бессознательном? Не знаю, как у тебя, а мой воздух вырывается в эту дыру со свистом.	- У меня есть полтора листа Краба, оставшихся от визита Аркадия Бледных. Мне одному этого много, а на двоих нам не хватит.											- Отвечаю пузырьком питьевого джефа фабричной упаковки, и жду тебя с минуты на минуту.							- А ляжет ли джеф на Краба, точней, хорошо ли ляжет Краб на Джефа?											- Ляжет так, что не встанешь, часа полтора, по меньшей мере.	- Интересно-интересно... Жди. Буду. - Вилли-Кий повесил трубку.											Кава пил джеф с нескрываемым отвращением, ибо не любил привкуса аниса, да и в целом суспензия имела вкус отвратительно приторный. Краб же он сосал с удовольствием, ибо средство это было и приятным и заковыристым по воздействию. Вилли же напротив. При питье джефа лицо его оставалось каменным и решительным, как лик старого машиниста на картинках в книжках Платонова., а сладенький Краб он пожирал с презрением к нему, как к непонятной буржуазной дряни.............................................. ..................................................................................................................................................................................	Когда постоянно шуршащие за спиной крысы покинули наконец Кавину квартиру, а на их место пришли родители, когда сердцебиение пришло в норму, а желание танцевать вернулось в допустимые границы, когда отпустил бессмысленный страх и погасла бессмысленная радость, Кава вспомнил, что ему необходимо отнести туристское снаряжение в пункт проката сегодня же, несмотря на то, что денег на погашение задолженностей он не имел. Процедуры, наподобие возвращения в библиотеку книг, вещей в прокатные пункты и взыскание вовремя долгов со своих друзей были для Никамурито камнем преткновения, так как сопрягались с невыносимой скукой. Никамурито никогда не делал этого вовремя, отчего учреждения требовали с него неустойки, а долги друзей съедала инфляция. Никамурито сложил взятые два месяца назад вещи в рюкзак и они вышли в июльские сумерки. Над головой дымилась листва, и в ней на высоте пятого этажа, светилось зеленым светом окно, за которым жила маленькая и славная девушка по имени Марийка.										- Мы сейчас собираемся в очень опасное путешествие, - сказал Кава Марийке, - если хочешь, составь нам компанию, всегда приятно погибнуть на глазах такой красавицы, как ты.			- А что случилось? - Марийка беспокоилась за Кавину жизнь, и это было ему очень приятно.							- Видишь ли, - Кава страдальчески вздохнул, - Я задолжал крупную сумму одной мафиозной группировке. Сейчас я вынужден идти на встречу с этими людьми без копейки за душой.			Марийка принялась рыться по карманам, потом по шкафам, потом подошла и вручила Каве две тысячи рублей и горсть золотых цепочек. Долг в пункте проката состовлял около тысячи рублей, и Кава сказал: "Ты прелесть, и еще я вижу, что ты мой друг, милый и нежный друг. Положи это золото в карман. Оно пойдет в ход лишь в крайнем случае. Деньги я оставлю пока себе. Я верну тебе их завтра же, если останусь жив." Кава не был альфонсом. Он никогда не брал у женщин денег безвозмездно. Завтра он был намерен прищучить задолжавшего ему Фельдмана. Марийка оделась, и друзья двинулись на другой конец города, где в сумрачном подвале находился пункт проката туристского снаряжения.							Они проходили через заросший полынью и заваленный ржавым железом пустырь. Сумерки сгустились настолько, что требовалось совершить что-либо из ряда вон выходящее, дабы не остаться в долгу перед щедрой природой. Кроме того, Кава хотел, чтобы Марийке не было скучно. Марийка была школьницей и ей требовалась сказка, ей было необходимо чудо. Да и сам Кава был непрочь поразвлечься.									- Ну вот мы и пришли. - Никамурито присел на лежащий в траве ствол березы, - по-моему, место выбрано неплохо.			- Да, оно вполне подходит для наших целей, - шепотом процедил Вилли-Кий.									- А с какой стороны появяться ЭТИ люди? - Марийка поежилась, а ведь был душный, безветренный вечер.				- А они и не появятся, - весело сказал Кава.				- Конечно, - подвердил Вилли-Кий, - мы отлично справимся с эти делом втроем.									- Ну ты же говорил, - Марийка приободрилась, - что мы идем на встречу с бандитами.								- Разумеется, я тебе не солгал. Раз я обещал показать тебе убийц, я тебе их покажу. Дело в том, что эти убийцы мы.   	     	   	- И кого же мы собираемся убивать? - осведомилась Марийка.	- Тебя, разумеется, - сказал Вилли-Кий, пробуя рукой толстый сук огромной корявой осины. - Ты только не пытайся убежать, а то все испортишь.										- Конечно, - подтвердил Кава, - умирать надо красиво, спокойно и с достоинством. Глупо погибать на бегу с ножом в спине. Ты же знаешь, как я меток, особенно в темноте.			- И что вы со мной... собираетесь делать? - в голосе девушки сквозила  НАСТОЯЩАЯ паника.							- Мы сначала повесим тебя на этом дереве. Когда ты умрешь, мы тебя снимем и вырежем внутренности. Мы станем их есть, Вилли?											- Посмотрим, я пока не голоден. - Вилли-Кий вынимал веревку из рюкзака.									- Ну уж нет, - возразил Никамурито. - Папа всегда учил меня, что убивать животное надо, по крайней мере, из гастрономических соображений. - Кава обратился к Марийке. - Известно ли тебе, что, умирая на виселице, человек испытывает СИЛЬНЕЙШЕЕ сексуальное возбуждение?								- Ладно, хватит болтать, пора переходить к делу. - Вилли-Кий полез на осину.										 - Но ЗА ЧТО вы хотите меня убить? - Марийка схватилась за голову.											- За шею. - мрачно пошутил Кава.						- Видишь ли, - крикнул с осины невидимый Вилли-Кий, -виною всему новомодные течения в культуре.					- Ты знаешь, какую музыку мы слушаем? - грустно пробормотал Кава. - Названия "Бэтари" или "Соник Юс" тебе о чем нибудь говорят?										- Нет, не говорят.									- Значит, ты не знаешь, ЧТО это за музыка... Это чудовищная музыка.											- А ты знаешь кто такие... эти, как их, ну... ну, постмодернисты? - спросил Вилли.							- Нет, а кто это?									- О, - Кава выдержал необходимую паузу. - Это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО страшные люди.						- А что они делают? - Марийка хотела растянуть оставшиеся ей минуты. Правду говорят, что перед смертью не надышишься.		- Один из них отрезал голову своей жены садовыми ножницами. - ответил Никамурито.							- Какой ужас! - Марийку всю передернуло.				- Еще бы, - продолжал Кава. - И мы до глубины души отравлены ИХ ядом. Мы конченые люди. Я очень рад, что пришел вовремя. Еще немного и ты тоже погрязла бы в этом кошмаре.		- А так ты умрешь девственно чистой. Так умирают дети... -Из кроны осины появился конец веревки и медленно пополз вниз.   	- Кава! - взмолилась девушка, - неужели тебе меня ни капельки не жалко. Ты что, меня совсем нисколечко не любишь?		- В том-то и дело, - ответил Кава с ноткой истерики в голосе. - Я обожаю тебя, по крайней мере, в четырестопятьдесятшесть раз сильнее, чем самого себя. Я не хочу, чтобы ты погибала в окружающем нас аду. Лучше я погублю тебя своими руками. Кроме того, очень хочеться посмотреть, что у тебя внутри. Мне почему-то кажется, что почки твои, или, например, селезенка так же красивы, как и ты сама. А когда я извлеку твоё прекрасное сердце, я стану целовать его мучительно бесконечно долго. Ты знаешь более страстные проявления чувства?							- Ладно. - сникла Марийка. - Делайте со мной, что хотите, только передайте маме, что я умерла, а то она будет волноваться.		- Правильно. - сказал Вилли-Кий. - Нечего тут бояться. Чистилище твоей душе не грозит. Разве ты не знаешь, что убиенные девственницы идут прямехонько в рай?						- Мне не попасть в рай, - ответила Марийка. - В прошлом году у меня была подружка и мы... - пауза - ... и мы занимались с ней лесбиянством... И мне это нравилось, хотя я её ни капельки не любила.											- А где теперь твоя подружка? - спросил с интересом Кава. 	- Она больше не хочет со мной общаться. Ей приснилась "Небесная Русь", и она решила посвятить себя богу.				- Ладно, Вилли, - сказал Кава. Он решил, что пора сменить декорации. - Снимай веревку. Не можем же отправить человека прямой дорогой в ад. Марийка, иди ко мне, я поцелую тебя и мы пойдем рука об руку, по пути порока, раз уж ты все равно себя уже погубила.											Они долго целовались, а Вилли-Кий смотрел на них. Было лето, и Марийка глядела вверх на Каву, как мягкий щенок. Она была тоненькая и очень стройная, у неё имелись хрупкие ключицы и классически красивое лицо молодой полячки. А затем они взялись за руки и весело зашагали по тропинке, ведущей в сторону Турпроката.	- А куда мы теперь идем? - спросила девушка.				- Мы идем в один жуткий подвал, битком набитый ужасами, и ты все их увидишь, в том случае, если ты для этого созрела.			- А если не созрела?								- То увидишь какой-нибудь магазинчик, или другую фигню.	Марийка глубоко задумалась о том, созрела ли она для любования кошмарами. Перед дверью подвала была огромная канава.											- Какая страшная яма! - проговорила девушка.				- Это не яма, это могила. - ответил Вилли-Кий.				Вывески на Турпрокате не было, и Марийка до последней минуты не знала, куда идет. Возвращались домой поздно. Марийка была спокойна и счастлива. Автобус катился по ночному городу, и она сидела у Кавы на коленях. Ей хотелось спать, и она крутилась, стараясь устроится поудобнее. На сегодня она была сыта эмоциями сверх всякой меры, и Кава был уверен, что эта девочка снова захочет его увидеть снова.									Однажды Чила и Никамурито сидели в овраге и пили "Слынчев Бряг". Сверху имели место быть небо и трава, и в траве ходили люди.										- И все же, - вымолвил Кава, - мы не совсем правы, употребляя спиртное.									- Дурак ты, Кава. - ответил Чила. - Ведь всякий выпитый нами стакан - суть удар по проклятым гринго.					- Мне начинает надоедать эта идеология.					- Это не идеология, это единственная допустимая правда.		- Давай измыслим что-нибудь новенькое. К, примеру, у меня в башке вызревает редкостная идейка. Я берусь доказать, что знание методики совершаемого акта уничтожает "на нет" возможность его совершения. Вот, к примеру, нам необходимо поднять спичечный коробок и прикурить. Зная методику этого деяния поверхностно, мы разлагаем эту процедуру на пять-шесть фаз. Поднять руку, взять пальцами коробок, открыть оный, поднести огонь к сигарете, затянуться. Причем каждый из пунктов должен быть осмыслен в отдельности. На осмысление потребуется промежуток времени, пусть и ничтожный. Однако всякая из фаз в свою очередь является действием, имеющим дискретную структуру, и требует осмысления каждой из своей частей. Следовательно, времени на осмысление действия нам требуется тем больше, чем больше фаз мы станем осмысливать. И плюс к тому время на непосредственное действие. Абсолютное знание технологии поднятия спичичного коробка предполагает разбивку этого действия на стремящееся к бесконечности количества фаз. Следовательно время, необходимое нам на осмысление так же будет стремиться к бесконечности, плюс небольшой хвостик на само действие. Таким образом, человеку знающему, как поднимать коробки, необходима на это действие вечность с хвостиком. И, что самое смешное, я умею зажигать сигарету только потому, что не знаю, как это делается. - Кава достал коробок и прикурил. - ЭТО Я САМ ДОДУМАЛСЯ.		    		- Ну и к чему все это?								- Во-первых, это рассуждение оправдывает мою склонность к безделью, и мое отвращение к прямому изучению чего-либо. Стоит мне впасть в любую из двух возможных крайностей, как я превращусь либо в деятельного идиота, либо в неспособного не на что знатока. Следовательно для того, чтобы быть мыслящим человеком, необходимо оставаться на шестьдесят, как минимум, процентов, безграмонтным лентяем.						- Все, что ты мне тут наплел, представляет из себя идеологически безвредную, но отвратительно запутанную ахинею. Народы тебя не поймут. Народам лень копаться в подобном дерьме. А вот гринго поймут, и примут на вооружение, они как раз обожают такие залепухи. Следовательно, ты льешь воду на мельницу врагам.	- В чем-то ты, разумеется, прав. Ведь рукописи не горят только потому, что до сожжения их успевают украсть. И это справедливо, ведь золотой рудник должна разрабатывать солидная фирма, а не тот раздолбай, который только то и умеет, что нажравшись в сиську, натыкаться на золотые жилы. Талант всегда ленив, так как ему многое легко дается. Для интеллектуального же труда требуется роботоспособность и кропотливость, а качества эти всегда признак неповоротливых мозгов.						- Вот именно. Гринго бездарны, бесплодны и вороваты. Именно поэтому им ничего не остается, как совершенствовать технологию так называемого интеллектуального труда. И поэтому в их руках всякая чушь, которая придет в твою дурную башку обретет форму, причем чушь твоя будет обращена против тебя или против твоих детей.										- Что же ты предлагаешь?							- Я предлагаю постараться свести к минимуму производство недоступных народу произведений, или лучше все прекратить, так как все произведения уже созданы. Лучше всего вообще запретить к чертовой матери всех поэтов, оставив по одному на народ. Освободившиеся же силы тратить на такие приятные занятия, как потребление спиртного, блядство и курение гашиша.				- Работать на предприятии... На госпредприятии.			- Гадость какая. Видишь ли, я отношусь к гринго с презрением, но не боюсь, а следовательно, не ненавижу их. Всякому человеку трудно жить, не имея врага. Только идиот выбирает себе врага реально опасного. Я выбрал гринго только потому, что они максимально эфемерны, и лично для меня не опасны. Они, может быть, опасны для популяции. А мне начхать на популяцию. Она баба взрослая, сама о себе позаботится. Гринго отвратительны, спору нет, и отвратительны они своей всеядностью, а следовательно, пошлостью. Гринго не просто лишены вкуса, они сделали бесвкусицу сложнейшей и занимательнейшей наукой, они могут, пользуясь выкладками этой науки, доказать тебе, что седьмая серия "Индиана Джонс" выше и замечательнее, например, четвертой, и что Сальвадор Дали талантливый и круче Бориса Валеджио. Они неспособны отличить плохую картину от хорошей, поэтому и не верят, что кто-то вообще на это способен. А для нас с тобой что Валеджио, что Дали, что Индина Джонс одинаковы, как три кучи дерьма. Гринго, они же белые люди, они мыслят научно, и с точки зрения их экскриментологии, три вышеозначенных явления - есть три большие разницы. И самое удивительное, что от сортировки дерьма они ловят такой же кайф, как мы от того, что пялимся на гениальное полотно. И что самое смешное, что в их дерьмологии находится место и гениям. Там Пикассо стоит рука об руку с Дали, а Ван Гог подтирает жопу Мики Рурку. И ты подумай, ведь на самом деле мы тупо пялимся, потом из ниоткуда рожаем, а они люди серьезные, они думают, сортируют, соображают, и в конечном итоге берут Армстронга, добавляют к нему Володю Яковлева, поливают мочой Агаты Кристи и посыпают средством от клопов "Джон энд Джек", что получается в итоге объяснять не надо, но оно тоже имеет свое место, и свое право на существование. Теперь о главном, почему я не боюсь белых людей. Потому что равно как и любое другое дерьмо, я, с их точки зрения, имею право на существование и даже место под солнцем, где-то между McDonalds'ом и Whit Snake'ом. С твоей же точки зрения, я имею право разве что работать на Путиловском заводе. А если мне это не понравиться, то вы меня поставите к стенке, или стишки мои не станете покупать и я с голоду сдохну. И что взамен? Процветание популяции?				- Гринго тебе тоже не крайне щедро платят.				- Гринго всеядны, поэтому всегда есть надежда, что они сожрут и мою ахинею.									- Сожрут, сожрут, не сомневайся, только денег тебе не дадут.Ты для них кто, сырьевой придаток. Станет белый человек давать тебе деньги, если их можно отдать другому белому человеку. Кроме того, гринго жадны. И хотят лишь жрать, пить да блевать, и одна надежда, что захлебнуться они когда-нибудь в собственной блевотине. Понимаешь, одна, одна единственная надежда. И дело даже не самих гринго, а в том, кто стоит за ними.				"Эк, занесло человека. Завернулся в труху." - Кава посмотрел на Чилу, в глазах того снова горел грязноватый параноидальный огонек, лоб его покрылся каплями пота, а верхняя губа дрожала. Каве стало не по себе. Он вообще боялся психов, верующих и убежденных людей. Чтобы отвлечся, Никамурито посмотрел наверх; там на верху стоял, глядя вниз в овраг, и слушая все это словоблудие улыбающийся Д.З. Д.З. был весьма невысок. Не смотря на жару, одет он оказался в длинный коричневый свитер и узкие темные джинсы. На его горбатом носу размещались стрекозиные зеркальные очки. Залысины на лбу и квадратный чемодан в руках довершали облик этого чудовища. Когда Кава посмотрел на Д.З., тот повернулся так, чтобы эффектней отразился лунный свет в его зеркальных очках.									- На кой черт тебе темные очки? - спросил Кава. - И так ни хрена не видно.										- А на что смотреть-то? - ответил Д.З.					Марийка была одета в кафту наизнанку и в уникально рваные колготки. Кава сидел с ней рядом на диване у Марийке дома, и по её же просьбе, задрав на ней кофту, натирал глицерином ей грудь. 		- Зачем нам с тобой эта химия? - спросил Кава.				- Чтоб блестела, - ответила девушкаю - Тебе никогда не хотелось залезть по локоть в гречневую кашу?					- А что?										- На кухне имеется здоровенная кастрюля с ней. - Марийка все еще была девственницей.								- Давай намажем морды гуталином, и на этом успокоимся.		- Я только одного не могу понять, - в Марийкином голосе имелась такая загадочность, что дух захватывало.				- Чего же? - Кава сделал вид, что ему совершенно не люпопытно.										- Я не могу понять, почему ТЫ ДО СИХ ПОР все еще меня не растлил?											- Давай я сделаю это прямо сейчас, - получасовой массаж женской груди не прошел даром для Никамурито.				- Нет, это совершенно невозможно. Во-первых, скоро придет мама. Во-вторых, ты должен меня заманить и соблазнить, а так получается, что я сама напрашиваюсь.						- Тогда пойдем ко мне.								- А зачем?										- Попьем кофе, послушаем джаз. Я записал новейшего Паркера.											- Терпеть не могу джаз. Почему ты ведешь себя со мной как педофил с мальчишкой. Или ты думаешь, что я не знаю, зачем ты заманиваешь меня к себе домой. Или ты не уверен в том, что я хочу быть растленной. Почему ты не можешь прямо сказать: "Марийка, пойдем ко мне, я хочю тебя трахнуть."						- Марийка, пойдем ко мне, я хочу тебя трахнуть.			- Нет, не пойду.									- Так что же, мне тебя силком тащить?					- Конечно.										Кава пытался тащить Марийку силком. Она дралась, царапалась и упиралась.								- Марийка, большая бросьба, упирайся пожалуйста так, чтобы я мог с тобою справиться.								- Хорошо, - завизжала Марийка, впиваясь коготками в Кавино предплечье. - Договорились.								Перед тем, как выйти на улицу, Марийка вымазала себе губной помадой рот самым порнографическим образом. Кава тащил её через двор, а она орала благим матом: "О ужас! Меня прлуголую тащат у всех на виду куда-то трахать! Слезы текут из глаз моих! Помада размазалась по лицу моему! В огромных дырах мои колготки! Какой пассаж! Какой неприкрытый цинизм! Прщай девственность, прощай чистота, прощай все!" Старушки высовывались из окон и всплескивали руками. В коляске проснулся ребенок. Школьницы, шушукавшиеся на скамейке, смотрели огромными глазами на свою соученицу. Внезапно Марийка замолчала, задумалась, а потом совершенно спокойно сказала:		- Все же ты безнадежно банально мыслишь.				- Это еще почему? - удивился Кава.					- Мазать лицо гуталином - это НЕМЫСЛИМАЯ банальность. Я занималась этим в третьем классе, когда была маленькой, и ничего не понимала в жизни.									Оказавшись в Кавиной постели, Марийка принялась скакать по ней, как сумасшедшая, хватать Никамурито за различные части тела. Она то заворачивалась в простыню, оставляя открытой только вульву, и говорила: "Будешь трахать меня так!" То отбрасывала все тряпки, срывала с себя цепочки, и принималмсь сдирать лак с ногтей, одновременно пытаясь гладить Кавины уши пальцами ног. Никамурито не знал, что ему делать. Не объяснять же девушке, что дефлорация - это сложней процедура, требующая немалых усилий и полной концентрации. Они провели в постели весь день. Но в первый раз сделать любовь с этой девушкой Каве удалось только через полторы недели.									Д.З. глубоко затянулся и передал папиросу Каве.			- А скажи-ка мне, - обратился Кава к Д.З. - скажи как опытный потребитель конопли. Если я сегодня продолжу курение марихуанны, то эта процедура не вызовет к вечеру разложение моей личности?											- Какая тебя разница? - ответил Д.З. - Все равно именно это она в конечном итоге и вызовет.							Кава поступил с папиросой так же, как Д.З., и передал её Чиле. Чила добил джойнт и растер его о ствол мусоропровода. Только тут Кава обнаружил, что он давно уже сидит не на дне оврага, а совсем напротив, находится в каком-то достаточно грязном подъезде, возле мусоропровода.										- Досадно. - Д.З. пялился на свои пальцы. - Старею неотвратимо. Жирею. Лысею. Где былая тонкость пальцев? Где былое отвращение к благонравию?							- Кстати, о тонкости пальцев, - заметил Никамурито. - Лизавета, как всем известно, обладает молочными железами редкостной величины, причем, на мой взгляд, "плохо" и "чересчур" здесь не являются синонимами. Однажды, когда моя ладонь оказалась поверх одного из этих аппаратов, признаться, не без злого умысла с моей стороны, она прокомметировала такое положение вещей следующим образом: "Какой кошмар! Выглядит и нелепо и комично. Моя грудь и эта крошечная интеллегентская лапка! Убери, убери, пока никто не заметил!"							- Кроме того, продолжал Д.З. - развивать доктрину всеобщего увядания. - Сегодня со мной произошло странное событие. Всем вам известен термин "недоумение".							- Это основное состояние всякого мыслящего существа, - высказался Чила. - Живу - значит недоумеваю.					- Так вот. - Д.З. прикрыл глаза под стеклами очков. - Однако термина "умевать" не может быть в лексиконе человека, минимально знакомого с современной орфографией. Несмотря на это я сегодня, и уже не первый раз за свою жизнь откровенно "умнул". Я стоял посреди своей комнаты, потом посмотрел вниз и увидел вас в овраге, тут-то и "умнул", точнее сказать, меня "умнуло". Такая чернуха вдруг поперла. Отпустило только когда в меня налили "Слынчева". И я думаю, что же теперь, мне постоянно пить?												- Обьясни поподробнее механику процесса. - Кава всегда интересовался чужими историями болезни. Это помогало ему ощущать себя почти здоровым человеком.					- Видишь ли, время оно непрерывно и всеобьемлюще. Я, а думаю так же и ты, не ощущаю этого самого времени, как пассажир поезда не ощущает его движения, в том случае, если окна вагона зашторены. Если пассажир родился внутри поезда и никогда его не  покидал, то о наличие его движения и свойствах этого явления он может судить лишь по вибрации пола и стуку колес, каковой стук до противного напоминает тиканье часового мехонизма. А теперь вдруг предположим, что поезд, в котором едет этот человек, вдруг резко замедлит или ускорит свой ход. Тут уж его движение напомнит о себе самым недвусмысленным образом. То есть оно ткнет несчастного пассажира носом в стенку, и он сразу же догадается, что дело нечисто, в том, конечно, случае, если не свернет себе шею, что при отсутствие определенного рода опыта не мудрено. Так вот, то что я называю словом "время", повело сегодня себя со мной так же, как движение поезда повело себя с пассажиром в вышеописанном случае. 											- А где чернуха? - задал Кава риторический вопрос. - В какую стенку ты въехал носом?								- В метафизическую, - ответил Д.З., он несомненно читывал Кортасара. - Видишь ли, приводить сейчас все то, что пришло мне в голову, утомительно и глупо. Скажу только, что мне подумалось, мол, раз есть поезд, значит есть и машинист, и я проникся большой злобой к этому человеку. Не говорю даже и о том, что где-то есть пункт назначкния, и какая-то тварь прокладывала рельсы. Но вместе с тем, я довольно неглупый человек, более того, я человек начитанный, и мне, разумеется, знакомо понятие "паранойя".		- Пугаться параноидальных состояний в нашем положение так же тупо, как футболисту пугаться мяча, - не подумав, сказал Кава.	- А ты никогда не боялся мяча?	 					- Я не футболист. Всякая убежденность в том, что ты от природы способен на что-то, на что не способны другие, а пуще того, вера в то, что ты знаешь нечто, не требующее доказательств, о чем другие даже не догадываются, уже есть признаки параноидального типа. Фишка здесь в убежденности. Однако без неё ничего не получается сделать. По просту говоря, это логическая вилка.											- Поэтому я и стараюсь ДЕЛАТЬ как можно меньше. ЭТО Я САМ ДОДУМАЛСЯ!									- ДЕЛАТЬ - слово само по себе страшное. Может быть самое страшное слово, которое я знаю. - Кава загрустил. - Однажды, обкурившись ганджи, Поручик пытался убедить всех, что поезд, в котором мы в этот момент находились, движется не по рельсам, с севера на юг, а вместе с рельсами с запада на восток. И он был прав, ибо земля вращается именно в этом направление.				- Да, - одно из моих любимых ощущений в ЭТОМ состояние - ощущение себя блохой, ползущей по поверхности шара.			- Подумайте лучше, - вмешался Чила, - как клево было бы вскарабкаться изнутри по мусоропроводу с первого этажа на четырнадцатый.										- Что же в этом действие хорошего?					- Да, конечно, - ответил Чила, - вы меня не поняли. Дело в том, что в детстве я часто купался в горной реке... Да, я купался в горной реке, и вода там была поразительно чистой. Я и прочие дети ныряли в реку по очереди, причем один ребенок должен был командывать, когда можно нырять, а когда нельзя. Видите ли, жители окрестных деревень время от времени сливали в реку навоз и пищевые отходы. Они плыли по течению мерзостными островами, и было очень обидно нырнуть в такое дерьмо. Вот и приходилось оставлять наблюдателя. Если наблюдателем оказывался твой друг, то это хорошо. А если нет... Вот мне и подумалось, что карабкаясь вверх по мусоропроводу, можно испытывать нечто подобное.		 - Да, теперь понятно, все мы родом из детства.				Кава проснулся от наглого звонка в дверь. Полуодетый он вышел открывать. Был час ночи, а завтра у Кавы намечался экзамен. По пути Кава вспомнил отрывок сегодняшнего праздника:			Галка и Марийка сидели рядом на кровати, вокруг рокотала рок-группа.      		  								- Черт возми, - рассуждала Марийка, - во всем есть хорошие стороны, и мир прекрасен. Единственная проблема это то, что никогда не знаешь, что предпочесть. Вот, например, вино сладкое и вкусное, но зато от водки пьянь хорошая. Попробуем как-нибудь эдак. - Марийка налила полстакана водки и долила до краев вином.	Галка ела ложкой сгущенку из банки и никому её не давала, взгля её упал на приготовляющую коктейль Марийку, ей стало страшно за девочку.									- Хочешь сгущенки? - спросила Галка.					- Хочу, - ответила Марийка, и съев пару ложек, спросила, - А что, от сгущенки тоже катит?								Обе руки Никамурито были заняты. Одна губной гармошкой, другая микрофоном. Поэтому Кава мог только наблюдать за тем, как Марийка, в его отсутствие совершившая акт стриптиза, подвергается домогательствам со стороны не особенно привлекательного молодого человека по имени Гарик. Тут Каве представился случай убедиться еще раз в том, что Марийка очень хороший и правильный ребенок. Она с удивлением посмотрела на Гарика, потом выдернула шнур из гитары неистовствующего рядом гитариста. Что есть сил съездила этим шнуром Гарику по лицу, после чего вставила шнур обратно. Гитарист, которым, кстати, оказался уже знакомый нам Ой, ничего не заметил.									Кава открыл дверь. Перед ним стояла заплаканная Марийкина мама. Она вытаращила глаза на Каву, и что есть мочи заорала: "Где моя дочь?!".										- Извините, - сказал Никамурито, - разве полтора часа назад я не сдал её вам из рук в руки?								- Так что же? - ответила женщина. - Она вырвалась и убежала. А ты просто ОБЯЗАН знать где она теперь находится.		- Вы несколько нелогичны.							- Это ты нелогичен! Или тебе совсем безразлична судьба моей девочки?!											Каве была совсем не безразлична судьба Марийки, поэтому, плюнув на экзамен, он отправился её искать. Нашел он Марийку относительно скоро. Часа через два. Она сидела на остановке, в обществе незнакомого бомжа, и пела ему песни без слов, размахивая руками. Она то плакала, то смеялась. Кава взял ребенка за ухо, и, приподняв над землей, спросил: "Что, будешь еще водку хлебать?" "Нет, - ответила Марийка, - я уже ДОСТАТОЧНО пьяна."  			Кава привел Марийку к ней в дом, и постарался всучить ребенка родителям.									- Дорогая мама! - сказала Марийка. - Я только в том случае соглашусь остаться сейчас в лоне семьи, если ты ЗАСТАВИШЬ Каву отвести меня на речку купаться.						- Какая речка, ночь на дворе? - резонно возразила родительница.										- В таком случае, - парировала Марийка, - ты просто ОБЯЗАНА предоставить нам с Кавой ванну, мы желаем поплескаться в горяченькой водичке.						- С какой стати я должна пускать вас в свою ванну? - орала мамаша.											- С той стати, что этот человек - мой любовник, а раз у меня есть любовник, я ИМЕЮ ПРАВО мыться с ним в ванне сколько влезет и когда угодно! - возражала дочь.						- Кава прибежал домой, бросился в кровать и МГНОВЕННО заснул. Через полчаса его снова разбудил звонок в дверь. На пороге стояла зареванная Марийка.								- Мама выгнала меня на улицу! - рыдала она. - А я хочу мыться и спать!										- Чем твоя мама мотивировала свое поведение? - спросил  Кава.												- Тем, что я с тобой сплю, - уже совершенно спокойно ответила девочка.										Кава затолкал Марийку в ванну и вымыл её там дочиста. После чего он постирал её, утром ещё белый, костюм. Потом он завернул девочку в махровое полотенце и отнес в постель. Торчащая из свертка Марийкмна голова блаженно улыбалась. 				Надо ли говорить, что на экзамен Кава не пошел. Вместо этого Кава, Марийка и Вилли-Кий ходили весь день по магазинам и крали все, что плохо лежит, ввиду полного истощения финансовых запасов. Венцом всего была потрясающая по дерзости кража на АТС целого ящика телефонных трубок, распроданных в последствие любителям сувениров. Потом они пошли гулять на реку, и на беду решили перейти эту реку по лежащему поперек бревну. Марийка шла позади Вилли-Кия и впереди Кавы. Кава отвлекся, а когда опять вернулся в реальность, понял, что Марийки на бревне нет. Он посмотрел в воду. На дне сидела Марийка, и, испуганно улыбаясь, смотрела на Каву снизу вверх. Над ней вились головастики, и плыл разнообразный мусор. Кава сунул руку в реку, и достал девушку. Вечером они пошли встречать сестру Вилли-Кия.				Кава оглядел стены подъезда, в котором они сидели, и тяжкое уныние охватило его.									- Послушайте, - обратился он к Чиле и к Д.З. - на улице лето, там теплый ветер и радостные сухие растения. Какого черта мы сидим в подъезде?									- На улице страшно, - ответил Д.З. - там постоянно приходится что-то ДЕЛАТЬ.								Они все же вышли на улицу и шли через весь город, пока не оказались в том самом подвале, где потолки напоминали потолки подводных лодок. Там было решено принять еще сенсимильи. Курение добавило пафоса в Кавино унынье, отчего унынье стало чем-то другим.										- В том, что мы В КОНЕЧНОМ ИТОГЕ оказались здесь, - рассуждал Кава вслух, - жуткая и трагичная тенденция. Куда бы и откуда мы не шли, мы всегда В КОНЦЕ КОНЦОВ оказываемся в подвале, в подъезде или на другом гноище.					- Наверное это потому, - сказал Чила, - что я Иоанн Креститель, а вы мои последователи.						- В вашем поведении, - продолжал Кава, - есть невнятная аскеза. Мы похожи на культуристов, которые день за днем работают железо в провонявшей потом качалке, в то время когда их друзья и знакомые участвуют в реальных драках, любят, веселятся, рожают детей, копят капитал. Только они понятно чего качают. А мы что тренеруем, какой орган?								- Я не знаю, какой отросток организма мы изнуряем упражнениями, сидя здесь, - ответил Д.З. - я знаю только одно, что развивается он во вред всему организму.						- Почему, я считаю целесообразным, - вступил Чила, -    ампутировать этот орган, дабы он не вводил нас во грех! ЭТО Я САМ ДОДУМАЛСЯ!									- Поздно... - ответил Д.З.							После этого разговора Д.З. встал и попытался уйти домой. Он отсутствовал несколько минут, а может быть, несколько часов, но в КОНЕЧНОМ ИТОГЕ оказался там, откуда ушел.				- Поздно... - комментировал свои действия Д.З. - Пошел эффект стробоскопа, мне не уйти отсюда. 					Кава и Чила несли Д.З. в сторону его дома.				- Расклеилось все, - говорил Д.З., делая между словами самые неестественные паузы. - Расклеилось, разбрелось, РАЗНЮН ИЛОСЬ.											- Вот и твой дом, - обрадовал Кава Д.З.					- Кошмар... - Д.З. со странным выражением на лице оглядел здание, в котором жил. - Так бывает посмотришь на свой собственный дом. Живешь... в таком ящике. 	   	 			Кава задумался. Ему показалось, что это были слова ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НОРМАЛЬНОГО ЧЕЛОВЕКА.				Сестра Вилли-Кия оказалось небольшой, но катастрофически ладной хохлушкой. Некамурито неплохо умел различать форму женского тела через одежду. Марийка так же обладала этой способностью. В данном случае форма тела новой знакомой очень мало отличалалась от форм тела Венеры Милосской, разве что наличием передних конечностей, да глухим красноватым загаром. Кава не любил антиков, но лишь тогда, когда антики были мраморные. В бытность свою учеником живописца, Кава частенько одевал на копию легендарной статуи кожанные куртки, вставлял ей в рот сигарету, красил ей губы, и Венера превращалась в обычную гопницу, из тех, какие бродят вечерами возле кинотеатров. В таком виде Афродита уже вызывала в нем определенные чувства, но даже тогда приставать к ней не хотелось, а тут вдруг Кава почему-то стал раздумывать, поместится ли ягодица сестры Вилли-Кия в его ладони. Очевидно, виной тому была сквозящая в девушке украинская сластолюбивая непосредственность. Сестру Вилли-Кия звали Голькой.										- Ничего себе, - шепнула Марийка на ухо Каве.				- Что, нравится? - Никамурито постарался придать своему голосу невыносимую слащавость.							- Прямо всю бы и сейчас...- ответила девушка.				- Ну вот и не теряйся. Думаю, что в этом случае Небесная Русь тебе не конкурент.									- Все пошли на природу, сели в высокую траву, стали беседовать. Вилли-Кий извлек бутылку "Московской" из складок одежды. Никамурито посмотрел на него при этом с явным неудовольствием.										- Нехорошо пить по два дня кряду, - высказал Кава свою позицию.											- Глупости, - ответил Вилли-Кий, - всякая новая вещь должна быть обмыта, иначе она быстро утратит свои свойства.			- Наверное, действительно не стоит, - произнесла Голька, она была сама скромность в этот момент. - Не хочется Москву ПОХАБИТЬ.										- Я беру свои слова обратно, - сказал Кава, ему очень хотелось посмотреть на испохабленную Москву.				- Голька села поближе к Марийке и достаточно умело сделала глоток из горлышка.									- Послушай, а ты и есть та самая Марийка? То ИСЧАДИЕ АДА, о котором говорили родители моего брата? Мне советовали не разговаривать с тобой, чтобы я не пропала.					- По всей видимости, это действительно я, - ответила Марийка и положила свою бледную тонкую ладошку на голую загорелую коленку Гольки.								- Мы с тобой обязательно познакомимся поближе! - Голька провела рукой от Марийкиной ладони до её груди, после чего передала Марийке бутылку.								- Надо еще взять, - прокомментировал Вилли-Кий.			- Денег нет.									- У Ескоффи есть.								Все пошли к Ескоффи. Он накрыл на стол и поставил музыку, по всей видимости, какого-то Кайва.						- И все же с вами очень хорошо, - Голька запустила руку в штаны Вилли-Кию.									- Инцест - это ЧУДОВИЩНОЕ извращение, - Марийка обняла Гольку, положив ладони на её грудь.					- Поэтому мы пойдем в другую комнату, - Голька обвела взглядом всех присутствующих, - с тобой! - она ткнула пальцем в Марийку.											Девушки удалились. Их не было долго. Наступило время сальных анекдотов и пьянства гомерического.					- Господи! - кричала на ухо Каве вернувшаяся Марийка. - Она со мной ТАКОЕ делала!								- Какое именно? - осведомился Кава.					- Я не могу сказать даже тебе, это слишком неприлично.		Кава остался заинтригован. Голька выпила целый стакан "Стрелецкой" и бухнулась Каве еа колени.					- Марийка! Я ОЧЕНЬ тебя люблю, - кричала Голька, - но Каву я люблю больше, потому что Кава мальчик!				Голька, совершенно нагая, прыгала по ванной, держась за член Кавы одной рукой. При этом правая конечность Никамурито находилась максимально глубоко у неё во влагалище. Голька визжала тогда, когда во рту её не было Кавиного члена. Кава не мог трахнуть Гольку, он считал неэтичным заниматься любовью с НАСТОЛЬКО не контролирующим себя человеком. В результате Кава кончил с языком на вульве Гольки, и с членом между её ступней. Голька, разумеется, не была удовлетворена.				В комнате было тихо. Марийка заставила Ескоффи себя лизать, а Вилли-Кий смотрел на происходящее во все глаза. Правая рука его была в кармане. Неудовлетворенная Голька потребовала вечернего моциона.									Они шли по сумеречной улице. Марийка под руку с Голькой. Следом Кава и Вилли-Кий. На встречу ползли стаи краснопиджачников и спортивных костюмов. Кава имел на лице злобную улыбочку, а в руке недопитую бутылку. Этот антураж позволял обществу избежать внешней агрессии.				- Слушай, Марийка, - предложила Голька, - давай крикнем встречным людям: "Хеллоу, мальчики, привет, монтана!"			- А зачем?										- Я хочу выпить ликера, получить в подарок блок "Кэмел", и прокатиться в атомобиле.								- Если ты это сделаешь, я дам тебе пощечину, - ответила Марийка.											- Зашли в неглубокий сквер. Там пил пиво из четырнадцати бутылок одновременно смутно знакомый обществу Краснопиджачник. Он поприветствовал общество, общество поздаровалось с ним. Вилли-Кий откупорил себе пиво, Кава пить пиво не стал из соображений идеологических. Голька сразу плюхнулась на колени новому человеку.						- Скажи, - обратилась она к нему, - ты купишь мне ликеру и блок  "Кэмел"?										- Конечно.										- А отвезешь меня домой на такси?						- Разумеется.									- Ты отличный парень! Может, ты мне купишь сразу два блока "Кэмел"?										- С большим удовольствием, но тогда тебе придется выкурить оба, а это плохо отразится на твоем здоровье.					- Водка устроена так, - пробормотал Кава. - Сначала автобусная остановка, потом палатка, потом кусты. Значит, ты поедешь домой на автобусе.								- Ребята, - закричала Голька, - я всех вас ужасно люблю, но Краснопиджачника я люблю больше, потому что у него дома есть ВИДЕО! У тебя же есть видео?							- А как же!										- Тогда бежим от них!								И они побежали так быстро, как бегают только ЗДЕСЬ.		- Вилли-Кий кинулся им вслед, а Кава остался на скамейке, держа на коленях Марийку. Вилли-Кий скоро вернулся, он никого не догнал, и теперь размышлял на тему: "Что делать?"			- Баба с возу, кобыле легче, - прокомментировал Кава. - Советую тебе идти домой, ты выпил лишнего.					- Но она же пропадет, - возмутился Вилли-Кий, - у неё даже нет моего адреса. 										- Она найдет доргу домой по запаху.					Кава обнял за плечи погрустневшую Марийку и они двинулись ночевать к Никамурито. Вилли-Кий остался сидеть на скамейке в обществе четырнадцати бутылок пива. В воздухе пахло гарью, как в ночь Кавиного рождения, свет фонарей разбивался о листья, Марийка была теплой, ломкой и странной. Светились костры и автомобили. Короче, было НАСТОЯЩЕЕ лето.				- А сейчас, - начал Д.З., - я хочу представить вашему вниманию историю о том, как я впервые убил человека.			Общество притихло и приготовилось слушать. Электричка, освещенная изнутри, как ей и полагается, неслась через сумрачные подмосковные леса.									- У меня много странных знакомых, - продолжил рассказчик. - Один из них - это дядя Коля. Я называю его просто Колей, но если вам доведется встретится с ним на жизненном пути, советую обращаться к нему, прибавляя титул "дядя". Коля обладает редкой физической силой, и зачаточным самосознанием. Два этих качества приводят к тому, что карманы его всегда трещат от стодолларовых купюр. Мир он воспринимает как декорации к театру собственного бытия. Если ему не нравится, как стоит киоск, он передвигает его на другое место, если ему нравиться автомобиль, он садится на него и едет. И ему никогда ничего за это не бывает. Представляете себе, как переживат этот человек, если какое-либо действие оказывается ему не по зубам. В таком случае Коля начинает пить. Я думаю, что вы уже поняли, что пить ему приходится всегда. Однажды, поднявшись к нему за паяльником, я застал его опечаленным мерзостью мироздания, и потому пьяным. Два дня назад от него сбежала женщина, а в тот день его оставила собака, из-за того, что Коля пытался её изнасиловать в пьяном виде. Посидев с Колей на кухне минут тридцать и поразмыслив о проблематике бытия за рюмкой "Перцовой", мы решили, что сегодня уже просто необходимо кого-нибудь убить. Может быть после этого ОНИ одумаются наконец, и станут вести себя как следует. Коля не хотел убивать невинных. Он не был мягкотелой тварью, наподобие Сартровский персонажей. Он был тварью сильной и благородной, и желал сначала получить оскорбление от конкретного лица, а затем стереть это лицо с лица (извините за тавтологию) земли. "Пойдем в "Мигалку". В этом заведение собираются подонки со всего микрорайона. Там обязательно найдется кто-нибудь нам подходящий", - сказал я Коле, и через пять минут мы кже сидели в "Мигалке" и пили шампанское из майонезных баночек. Но, как на грех, во всем заведение имелось лишь три подонка, и сколько Коля не кидал в них шариками из конфетных оберток, сколько мы не обсуждали прыщи на их лицах и качество водки, которую они пили, они не желали наносить нам вожделенного оскорбления. Коля слегка загрустил, ия стал опасаться за жизнь бармена, как вдруг открылась дверь и ввалилась ватага ужасающего вида особей, каждая из которых, несомненно, была крупней Коли в раза в четыре, и раз в десять круче вооружена. Коля несказанно обрадовался. Но тут мы уже решили действовать напрямик. Я лег стойку, лицом вверх, и закурил, а Коля встал рядом с бутылкой в руке, в ожидание всякого, кто осмелится причинить мне беспокойство. Как ни странно, но поведение наше вызвало в кругах глубочайшее одобрение. К нам обратились удивительно вежливо, и угостили дорогим вином. Этим людям была не нужна стойка, им было нужно помещение... До трех часов утра бродили мы в поисках жертвы, и тут я заметил огромную фигуру в камуфляжной форме. "Вот! - сказал я Коле, - сейчас или никогда." Человек этот покупал водку в киоске. Может быть немного небрежно оттолкнув его от окошка, Коля приобрел две бутылки шампанского, одну себе, другую мне, и предложил человеку объединится на предмет выпивки. Человек согласился. Выпили. "Как тебя зовут?" - обратился Коля к человеку в камуфляже. "Большинство людей моего круга называют меня просто, - ОМОН." - ответил тот. Уже за одно такое имя человека этого стоило наказать, но Коле требовалось большего. "А где ты живешь, Омон?" - осведомился Коля. "Ты не поверишь, - сказал Омон, - но я живу в Кожно-Венерологическом Диспансере." "Черт побери, - Коля стал подсекать, - я там никогда не был, поехали к тебе в гости." "Нельзя, - сказал Омон, - приходите завтра утром." - и Омон захохотал, решив, что удачно пошутил. "Гнида, - возмутился Коля, - я вижу, тебя не обучали хорошим манерам." Тут Коля, наконец, получил долгожданное оскорбление ввиде удара по бутылкой из-под водки по голове. Водку хранят в тонких бутылках, поэтому после первого же удара оружие супостата пришло в негодность. Колино оружие было более совершенно. Он ударил Омона бутылкой из-под шампанского, лишив таким образом вертикального положения, после чего добил контрольным выстрелом из газового пистолета. Так я убил человека при помощи Коли. Утром Коля спустился ко мне и спросил, почему у него все пальто в крови. "Мы вчера с тобой Омона убили," - ответил ему я.							Марийка легла на трамвайные рельсы, закрыла глаза и запела песню без слов. Мимо, позвякивая наручниками, проходил добродушный слуга закона. Никамурито и Аркадий Бледных взяли девочку за руки и за ноги, и понесли прочь.					- Что это с ней? - осведомился слуга закона.				- Сердечный припадок, - с трагическим пафосом ответил Аркадий.											Для сердечницы Марийка слишком громко орала, но Кава и Аркадий не производили впечатления людей в изменненом состояние сознания, и страж порядка оставил их в покое. Марийку положили на парапет Бородинского моста, и решили постоять отдохнуть.											- Мне очень стыдно, - произнес Аркадий, - я снова чувствую себя распространителем наркотика. Я очень боюсь вас на что-нибудь подсадить по двум причинам. Во-первых, вы от этого в конце-концов помрете, а во-вторых, ниша литературного наркомана принадлежит мне.									- Не переживай, - ответил Кава. - Никто не посягает на твою нишу, я уже давно литературный алкаш.						- Абсолютно никакого прихода, - вынырнул из комв Вилли-Кий. - Дай мне еще пять колес пятого.						- Не дам. Хватит с тебя. Уже двадцать сожрал.				- Нет, я положительно требую ещё пять доз. Если ты, жадный мерзавец, мне их не выделишь, я столкну Марийку в воду.			- Перестань на меня нажимать. Ты что, не знаешь, что у меня сейчас подавлена воля.									- Знаю, потому и нажимаю.							- Баран неумелый, - процедил Аркадий, протягивая Вилли- Кию недоеденый лист.									- Ха, - усмехнулся Вилли. - Тут не пять, а восемь, восемь больше пяти, оттого в борьщ кладут свеклу, а не Жириновский на выборах победит. Кстати, я забыл, где фестиваль, собрали сто команд, и все попсовые, записали "Суккубус", хорошо хоть вещь своя, и то радует.								  		Вилли замолчал и задумался о чем-то очень важном. Иногда он понимающе улыбался, но потом снова проваливался в ватный рукав паркопановых размышлений.							- Академическое непонимание краба, - комментировал Аркадий. - Краб стимулирует все человеческие комплексы без исключения. Одним из важнейших комплексов подопытного является жажда измененных состояний психики. Оттого, объевшись краба, он и жрет теперь пятый мешками, но не испытывает удовлетворения. Кстати, на данный момент он съел уже полторы смертельные дозы. Не умер он до сих пор только потому, что краб стимулировал и мобилизовал скрытые резервы организма. Если он и в самом деле соберется кинуться, напомни мне, что под подкладкой моего пиджака зашиты ампула галоперидола и баян.				Общество пересекало Москву, направляясь к Ярославскому вокзалу. Кава СОВЕРШЕННО не знал Москвы, но сейчас путь, который предстояло проделать, он представлял себе в точности. Асфальт дышал зноем, в воздухе висела Булгаковская пыль. И все бы было хорошо, если бы Марийка не занялась вдруг рекламой сигарет "Астор".										- Сигареты "Астор", - витийствовала Марийка, - это явление величины шиллеровской. Это нечто кровавое и нордическое. Госпожа Блавадская, мне жалко вас, так в ваше время в Россию еще не завезли этой единственной истины. Истины, облаченной в совершенную форму белого столбика с огоньком на конце. Сигареты "Астор" - это белый шар, поднимающийся все выше и выше, неся за собой на веревке острейшую, но заржавленную иглу. Игла рвется вслед шару, в надежде догнать его и уничтожить, не сознавая, что единственная сила, увлекающая её вверх, это сила, с которой шар поднимается ввысь.							От такой чудовищной пропаганды внутри у Никамурито лопнул балон с жидким азотом, и морозные струйки потекли в душное августовское марево из ноздрей его и ушей. Кава пожаловался на это Аркадию.								- Я ведь предупреждал, - ответил ему тот, - что находясь в одном месте, нельзя принимать разные вещества. Состояние, возникающее при этом, называют в нороде "ножницы". Вот, например, мы с тобой ели краб и только краб, отчего нас охватила жажда общения и страсть творчества. Мы сейчас можем изрыгать ахинею тоннами, причем процентов тридцать этой галиматьи будет высокого качества. Если её зафиксировать, то завтра утром легко произвести жесточайший отбор, так по утру возникнет депрессия, отбор будет жестоким и верным. Отобранное можно показывать людям. Таков мой метод работы. Марийка съела четыре таблетки фенозепама, потому что она маленькая, и более серъезные вещи ей пробовать рановато. Сначала она испытывала эйфорию, сравнимую по мощности с маковой, а теперь у неё реакция, и она тащит нас к себе. Мы сопротивляемся, и от этого на ней злимся. В конечном итоге мы рискуем все перессориться. А Вилли-Кий, с ним все вообще все ясно. Сейчас он терминатор.						Когда ехали домой, Вилли-Кий не мог завязать шнурки на ботинках. Шнурки отталкивались друг от друга, как сильнейшие магниты. Галка нагнулась и завязала Вилли-Кию ботинки. Кава подумал и решил, что по отношению к нему Галка никогда бы так не поступила. Интересно, почему.							В ночном парке они оказались потому, что им надо было встретиться с Голькой, которая шлялась весь день неизвестно где. Данный маневр был необходим для того, чтобы родители Вилли-Кия решили, что Голька гуляет под охраной своего братца, а не занимаятся неизвестно чем. Интересно, кому неизвестно.			- Одно из двух, - поставила ультиматум Марийка, - либо дайте мне еще таблеток, либо ведите меня к моему Алексу.			Дело в том, что Марийка стала часто посещать хозяина подвала - Алекса, и уже успела его в себя влюбить, тем паче, что не влюбиться в этого ребенка мог разве что Вилли-Кий, верный Галке до последнего вздоха, по крайней мере, в те времена.				- Сволочи, - Марийка повысила голос, - почему никто не обращает на меня внимания. Вилите меня к Алексу немедленно.		Марийка валялась в кустах, дрыгала ногами в воздухе и визжала требовательно и пронзительно. Кава холодно смотрел на неё. Жидкий азот у него внутри вот-вот должен был затопить мозг, и рядом не было Аркадия, чтобы проконсультироваться в том, как с этим бороться.										- Марийка, - увещевала ребенка Галка, - посмотри, что ты делаешь с Никамурито, он же бледен, как смерть. Так ты можешь погубить свою любовь ради минутного каприза.				- Кава, - истерически парировала Марийка, - ты же знаешь, что это у НИХ надо бороться за эту самую любовь. А у нас с тобой этой любви столько, что мы в ней в конце концов утонем. Ведь полюбить я могу решительно кого мне вздумается, да и ты тоже.		- Марийка, - произнес Кава тоном красного командира перед атакой, - нам надо всретить Гольку, после чего я отведу тебя к Алексу четыре раза подряд.								- Значит, эта ДУРА тебе важнее меня? Веди меня к Алексу сейчас же.											От таких рассуждений жидкий азот хлынул, наконец, в мозг, это было и больно и обидно. Кава позеленел и его затошнило.		- Марийка, лапочка, - выдавил он, - если тебе настолько нужно видеть этого человека прямо сейчас, пиздуй к нему одна.		- Кава, я тебя люблю беспредельно, а ты, как я вижу, ко мне совершенно равнодушен. Как ты можешь отпустить меня одну по ночным улицам в такую даль и в таком состоянии? Мне требуется экскорт из двух мужиков.								- А по шее тебе не требуется? - осведомился Никамурито, теряя сознание.		 								Марийка тут же отыскала верный способ вернуть его к жизни. Дело в том, что два дня назад Никамурито пытался покончит с собой. Он разрезал себе вены, повредив сухожилия. Теперь левая рука его была в бинтах, а под бинтами имелись оголенные нервы. Марийка, не раздумывая, ударила со всей силы Каву по бинтам. Сознание вернулось к Никамурито, но видимо не совсем, потому что он с разворота съездил девушке по уху, сроткнулся и упал на землю. Марийка убежала в бархатную и крапивную чащу городского парка. Больше в этот день Кава Марийку не видел. Так Никамурито впервые ударил женщину. В этот раз было стыдно, дальше пошло как по маслу.										Марийка сиделана кухне у Алекса и рассматривала голых женщин в порножурнале, некоторые женщины ей нравились. В кухне появился Алекс - бородатый мужчина в очках.				- Солнце мое, - обратился он к девушке, заглядывая к ней через плечо, - если ты действительно собираешься прожить со мной всю жизнь, ты должна раз и навсегда покончить с ЭТИМ.			- Извини, Алекс, - ответила Марийка. - Лесбиянство прошло, привычка осталась.									Никамурито спал в это время в своей постели, и зеленые предрассветные тени делили простыню на квадраты.
ШЕСТОЙ СОН КАВЫ НИКАМУРО СЮДЗЕЯ.
Если вы думаете, что в эту ночь Никамурито оказался избавлен от обременительных сноведений, то весьма ошибаетесь. Как бы не так.										Снилось ему, что получил он приглашение на презентацию смутного технического новшества от смутно знакомого ему инженера. Приглашение оказалось напечатанно на хорошей бумаге, и тон имело проникновенный и вежливый.					Кава взял с собой Катю, и они поехали в обозначенный дом. Пройдя под страшненькой кирпичнрй лавкой, Кава обнаружил, что приглашен он в крайне богатый дом, и еще он обнаружил, что часы его спешат на час, и что придется где-то шляться до начала действа. Возле дверей стояли Галка и Вилли-Кий. У них часы так же спешили. Посовещались, и оставшийся до начала час решили посвятить лазанью по крышам.							Компания двигалась вдоль двускатной крыши особняка, цепляясь за неё чем попало, когда навстречу из-за трубы им вышел молодой человек. Он перемещался по коньку, как по тропинке.		- Здравствуйте, новые друзья, - сказал он. - Милости просим в наш маленький рай.									За огромной двойной трубой открылся невидимый с улицы балкон, превращенный кем-то в японский садик, с крошечным  водоемом и укромными уголками среди жестколистных магнолий и  пахучих можжевельников. Везде сидели молчаливые люди, отвратительно похожие на хиппей. Наше общество расселось на гальке, стараясь держаться плотной кучкой.					- Осталось полторы минуты, - сказал молодой человек с прыщавым лицом. - Ничего не бойтесь, и после каждой перемены  декораций дважды думайте о возвращении.					На самом деле, через полторы минуты и правда началось. Молодой человек с прыщами на лице подошел к краю балкона и прыгнул вниз с высоты шестого этажа. Кава поднял голову и увидел его уже на одной из отлаленных крыш, стоящим на коньке. Кава огляделся, садика вокруг не стало, а появилась грязная жесть и кроватные спинки. Девушка с очень мощными бедрами и вздернутым носом прыгнула с балкона, и, как ни в чем не бывало, запрыгнула обратно. После чего вокруг Кавы образовались мозаичные стены, по одной из них поплыла полногрудая русалка, постукивая камушками, из которых было составлено её тело.		- У нас тут вообще весело, - успокоил Каву незнакомый голос.											- Заходите почаще, - шептала Каве в лицо брюнетка с сальными волосами и выпуклой родинкой на щеке, - вы такие милые.											Кава увидел Галку, стоящую на краю балкона, она собиралась прыгнуть. Кава прыгнул первым, он повалил Галку на уже нагревшуюся гальку, на балконный пол.						- Идиотка, ты что, купилась? - орал он ей в лицо.			- Что я, хуже других? - Галка размазывала слезы по щекам. - Они то могут!										- Я тебе потом обьясню, что они могут! - на самом деле Каве нечего было ей обьяснять. - Уёбываем отсюда, пока не охуели вовсе.	В углу балкона отыскалась железная винтовая лестница, вынесшая друзей под ту самую страшненькую арку. Для того, чтобы успокоиться, направились в магазин, пялиться на напитки. Когда они вернулись, все очень изменилось. Особняк, куда они были приглашены, сиял огнями, и в дверь его шли парочки разномастной публики. Зато из того места, где по представлениям Кавы был балкон с садиком, валил жирный черный дым. Мимо них двое охранников волокли ту самую девушку с мощными бедрами. Она с ненавистью посмотрела на Каву, и заорала ему в лицо: "Стукач ебаный, вонь ментовская, что, доволен?!" "Ты меня не за того приняла", - процедил Кава сквозь зубы. "Сука! Сука! Сука! - молотила Галка в грудь ближайшего охранника, - И как ты смеешь? У них же СТОЛЬКО ВСЕГО БЫЛО!" "Извините, - Кава оторвал Галку от охранника, - у этой женщины тяжелая наследственность. У неё дед в лагкрях скончался." "Ничего, ничего, - ответил охранник, - Я понимаю. Такое бывает. Только наперед будте осмотрительнее, если до конца не понимаете, что именно происходит." Только тут Кава, наконец, оглядел охранника. И вовсе это был не охранник, а какой-то чин в штатском от Кардена. "Кстати, - сказал он Каве, - нам здесь не место. Пойдемте в зал, ребята, нас давно уже ждут." По пути в зал у Никамурито что-то щелкнуло в мозгу и он узнал типа в карденовском облаченье. Это был Поручик. Появление Поручика и обрадывало, и удивило Каву.								В зале имели место быть фуршет и дискотека. Поражала разномастность публики. Здесь были какие-то серьезные люди с дамами и телохранителями; были субъекты идеологически маркированные; все Кавины друзья расположились плотной стаей на полу в центре зала; в дальнем углу сгрудились старички и старушки с орденскими планками на одеждах, вдоль стенок сидели классические пэтэушники, и так далее, и тому подобное. Все вели себя очень скованно, и Кава так же почувствовал неприятное первобытное смущение. Он подошел к окну, и, отодвинув портьеру, выглянул за окно, на крыше противоположного дома, на фоне дыма и пламени, стояла давешняя сальноволосая брюнетка, она орала оскорбления в адрес правящего класса, и ветер трепал её, как знамя.	И тут все заплясали. Каве показалось вдруг, что музыка, звучавшая постоянно с того момента, как он вошел в дом, стала неожиданно громче и ритмичнее. Каве невыносимо захотелось танцевать, он схватил за потную ладонь ближайшую свиноподобную пэтэушницу, и они забылись в диком, истерическом танце, Кава притянул к себе свою даму, и облизал её напомаженные губы, резкий запах подросткового пота и дешевой косметики ударил ему в нос. Кава остановился, а партнерша его тут же схватила за руку какую-то великосветскую дуру, и, дыша ей в грудь, улетела в вычурном продолговатом танго. Кава шел между беснующимися парами. Он искал свою жену. Плясали все. Поручик танцевал с орденоносной старушкой кагого-то козьего вида. Цоца Фельдман забылся между сиськами огромной златозубой бабищи. Какой-то немой старичок в обнимку с Кавиной знакомой панк-дивой по кличке Дикуля едва не сшиб Никамурито с ног. Б.Е. и Д.З., глядя друг на друга преданными зрачками, выделывали минует. Наконец Никамурито отыскал Катю, она танцевала вальс с шестилетним мальчишкой. Кава схватил супружницу за руку, вытащил её в коридор, мальчик поплелся за ними, ему было очень страшно среди взбесившихся танцоров.								- Пойдем искать машину, - сказал Кава жене.				- Какую машину?									- Ту, которая приводит все это в действие, - о существование машины Кава догадался по непрерывному дрожанию пола.			Найти аппарат труда не составило. Он располагался в огромном зале этажом ниже. Там стоял упирающийся в потолок бетонный куб, освещенный ультрафиолетовыми лампами. "Поле вызывает интенсивное размножение бактерий, - догадался Кава, - ультрафиолет для дезинфекции. Хреново, если излучение жесткое. Где-то здесь должен быть охранник, а рядом с ним пульт управления. Надо отключить." Ни охранника, ни пульта не оказалось. Машина находилась в кубе, и, по всей видимости, работала совершенно автономно. И тут случилось уж совсем неожиданное. Кава увидел охранника, но зато пропала машина. Старичок сторож азиатской породы сидел на перевернутом ведре, посреди зала, заваленного рваными матами и ломанными стульями. Старичок курил трубку с опиумом. "Вот и охранник, - подумал Кава. - Только что тут охранять?" Исчез бетонный куб, исчезли ультрофиолетовые лампы.								- Искажающая восприятие машина существует толко в искаженном восприятии, - объяснил Кава жене. - Все правильно, иначе и быть не могло. Сейчас аппарат отключен. Мы вернулись в нормальное состояние, и для нас его просто нет.				Старичок сторож разлепил ссохшиеся от времени губы, выпустил кольцо дыма, и медленно произнес.					- Я курю, а говорят вредно. Я шестьдесят лет курю, а говорят вредно. Я сто лет куря, говорят вредно. Я не знаю, чем вредно, они знают, что вредно, а я курю... курю... 
Кава проснулся, позавтракал и поехал к Галке. Она была рада ему и разговаривала с ним обо всем. Уходя от Галки, поднял её черного кота за лапу, коту было больно, и он орал. Каве стало грустно от своего поступка: "Вот так и со мной поступают, - думал Кава. - Считая меня сильным и защищенным, причиняют боль, пока не становится меня жалко. А когда становится жалко, продолжают причинять мне боль, чтобы оправдать свое свинство демонстрацией моей отвратительной беззащитности." Кава держал кота за лапу, пока не вышла Галка и не вмешалась в судьбу несчастного животного.											Кава приехал домой и уснул. И приснилось ему продолжение вчерашнего видения.
СЕДЬМОЙ СОН КАВЫ НИКАМУРО СЮДЗЕЯ.
Кава продолжил свое знакомство с гениальным инженером, выдумавшим столь загадочный агрегат.						- Хочешь посмотреть, как живет моя дочь? - спросил его инженер однажды.									- Конечно, хочу.									- Тогда я тебя отвезу к ней на пару дней, а то ей не хватает общения.											Машина остановилась перед трехэтажным кирпичным домом с остроконечной крышей. По фасаду здания текла вода, промыв в кирпиче ложе, покрытое водорслями и ракушками.				- Это моя дача, - сказал инженер.						- А вода зачем?									- У дочки моей много причуд. Она говорит, что это её ручей.	Кава познакомился с девочкой и она ему понравилась. Ей было лет пятнадцать, и она походила на большеногого щенка. Инженер укатил на своей потрепанной волге, а девочка стала демонстрировать Каве свои владения.						"Здесь у меня осень," - сказала она, и Кава долго гулял с девчонкой, собирая грибы и шурша красно-желтыми листьями.		"А здесь у меня пляж." И они долго загорали и купались. Кава обратил внимание, что она вдруг превратилаь в хорошую двадцатипятилетнюю девицу с пышными формами.				"А тут мое болото." Они стояли в обнимку под мокрым зонтом в плащах и сапогах, и томительный вид чахлых берез среди бесконечной топи делали обоих счастливыми.					"Пойдем, покатаемся с горки," - предложила она. Им обоим было по двенадцать лет, они катались с длиннейшей ледяной горы, смеялись, таскали друг друга за шарфы, валил густой снег. "Знаешь, где мы храним мясо?" - девченка потащила Каву за рукав к здоровенному сугробу, раскидала снег, и гора мороженной свинины предстала взору Никамурито.								- Ой, я забыла, - девочка побледнела. Она едва не плакала. - Тебе же нельзя этого видеть.								- Это еще почему?								- Потому что ты спишь.
Кава проснулся и понял, что заболел. В животе поднимались тяжелые спазмы и мучительный кашель свел Кавино тело в мясной крючек. Кава посмотрел на потолок и ему показалось, ччто потолок над ним смеется. Кава побоялся готовить себе еду, потому что кухонный газ мог посмеяться над ним только одним способом. Он поехал в институт голодным, и по пути над ним насмехались ветви деревьев, хохотали собаки, и пассажиры в автобусе отпускали шуточки по его поводу. Но Кава знал, что он болен, и старался не обращать внимания на насмешки.

ЛИЗАВЕТА.
                                Что-то ужасное все это. Никак не могу					  попасть в струю, когда только смеяться				  я и могла б.										                                 Марина Сазонова.
Небольшой практический совет для начала. Если во сне вы преследуете какую-нибудь блестящую серебрянную штучку, и она вам не дается, доводя до исступления, постарайтесь перевернуться на другой бок, тогда она сама прыгнет вам в руки, и тут уж знай, лови-хватай, гони под сервант, как говаривал Глеб в бытность свою неподрожаемым интонатором. Где он теперь Глеб? Только Ник Кэйв нам с тобой и остался, а ведь это консервы, а в них бутулизм. Насчет же штучки, там главная фишка, чтоб не проснуться. Это не у всех получается, а тренироваться бесполезно. Кастанеда дурак, а Дона Хуана не существует, хотя от несуществования своего он умнее не становиться.										Когда Кава был маленьким, добрая бабушка-колдунья обучала его магии. Хохлом был Кава, а хохлы по жизни с чертями знаются.	- Смотри, маленький, - говорила магическая бабушка, - вон там идет злая тетя, она детишек своих в детдом сдала, а сама часто выпивает, и очень по многу. Давай накажем её. Хочешь наказать?		- Хочу, бабушка.									- Тогда вырой ямку возле дорожки, да положи тула то, что мы собой принесли, да не просто положи, а так-то и так-то, и стеклышком к верху прикрой, чтоб всякий, кто по дорожке пошел, видел, что под ним. Да повторяй за мной, не просто так повторяй, а чтоб как у меня выходило, словно песенку со мной поешь, ну, повторяй: "Клава, Клавушка, Клавонька, Клаву, милое золотце..."	- Бабушка, а Клавой тетю зовут?						- Звали, миленький, звали.							- А почему ты бабушка сама её не накажешь?				- Так ведь учу я тебя, меня твоя бабушка об этом просила, чтоб жить тебе было легче, чтоб злых людей ты не боялся. А сама то я наказывать не умею, я только грыжу могу личить, да угадывать, от чего болезнь у человека, а у тебя уж получилось.				- А почему, бабушка?								- А потому, что хоть и маленький ты, а сказкам моим не веришь. Ведь не веришь, правда?							- Не верю, ведь сказки они потому и сказки, что неправда.		Скажи ка, Никамурито, веришь ли ты, что творчество твое станет когда-либо популярным? Не веришь? Правильно, вот еще верить всяким глупостям. Почему же вместо того, чтобы идти работать на госпредприятие, ты продолжаешь просиживать по восемь часов за машинкой? Может быть, все же веришь? Не верю я ни во что, отвяжитесь, умных людей моя галиматья не заинтересует, им своей галимотьи хватает, а глупец в этой словесной окрошке и ковыряться не станет. А журналисты, критики? Им по профессии полагается копаться в вербальной блевотине, как ты думаешь, что они тебе скажут? Известно, что скажут, мол, вещи твои не сделаны вовсе, местами допущены в них режущие ухо, неудобоваримые штучки, которое современное литературоведение считает глухой лажей, наподобие Лермонтовского "из света и пламя рожденное слово", бывает и похуже. Не объяснять же им, что не дюбишь ты глаткости, столь ценимой сегодня в одежде, предметах мебели и женской плоти, а любишь, совсем напротив, висячие животы и неструганные доски. Что противен тебе "King Crimson", по слащавости не уступоающий Чичикову, а нравится ранний, страшненький и непричесанный "Can". А если пустишься ты в такие базары, то получишь ответ, мол, рок-культура от культуры отличается, как "Искра" от Искренко, и что этой самой культуры опусам твоим не достается. Так сказать, культуры Слова.			- Почему вы курите при закрытой форточке? - сросила у Никамурито старшая по подьезду.							- Холодно...- Никамурито открыл форточку настежь.		- Как не стыдно открывать окна в подъезе, - продолжала Старшая, - когда весь жилищный кооператив борется за тепло в своих хоромах?										- Пошла в жопу, старая ведьма, - Никамурито закрыл форточку и глубоко затянулся.							- Вот, - Старшая подняла палец к потолку. - А еще считают себя культурными!									И ведь права Старшая по подьезду, имей Никамурито культуру мышления, не стал бы он хамить бабушке, а сразу бы понял, что проблема эта легко снимается переходом на следующий уровень, то есть на уровень бабкиной психологии. Что бабка устала от одиночества и собственной тупости, очертенела от телесериалов, что ей просто требуется общение, или, на худой конец, щекочущий её заплывшие жиром нервы стресс. 							Ладно, бог с ней, со старой дурой, скажи лучше, Кава, на что ты надеешься, ведь вижу же, что из-за машинки своей не встанешь, хоть к сатенке тебя, хоть голодом мори? А на то рассчитываю, что оставят меня в покое и не будут лезть с идиотскими вопросами! Врешь гад, врешь бессовестно. Рассчитываешь ты, что напишешь такое количество всего, от которого у журналистов и критиков возопит чувство рвциональности. Мол, не может быть, чтобы такая куча труда потрачена на никому ненужную макулатуру. Идиотизм, я же отлично знаю, да и все знают, что человечество всегда тратило самое большое количество энергие на никому ненужные вещи, примеры тому: Египетские пирамиды и Байкало-Амурская магистраль. Вот тут я и попался, сам знаешь, сколько паломников стекаются ежегодно к песчаным куличам на берегу Нила. Ага, сами вы прпались, представьте себе толпу идиотов, бредущих через тайгу, чтобы полюбоваться на железяку длинной в пять тысяч километров, по которой поезд идет со скоростью пешехода. Ну ладно, тут у тебя и впрямь шансы пятьдесят на пятьдесят, есть другое предположение, что рассчитываешь ты на привлекательность своей личности, отразившейся в писанине, ведь бабы то к тебе липнут, дай боже всякому, точнее, не дай боже никому, во-первых потому, что бабы - явление деструктивное, кроме того, на кой хрен конкуренты на этом фронте. Опять не в кассу, какая там личность, кто сказал, что женщин привлекает "личность" Кавы Никамурито Сюдзея, смазливая морда - это ещё не личность, кроме того, какая там у Никамурито "личность", распиздяйство одно, а личность и распиздяйство - антонимы. Любят бабы распиздяев, особенно распиздяев смазливых, очевидно, из мазохизма, воспитанного вековой зависимостью от мужиков. Такова их доля женская, в России особливо, Бог знает, почему, тут их вроде не сильно обижали. Ага, вот на распиздяйство свое ты и рассчитываешь! Ну, знаете ли, не ожидал, обалдели вы что ли, это уже из серии "женщины вызывают импотенцию". Хотя мне понравилось, давайте сформулируем: "Распиздяя от него самого спасти может только его собственное распиздяйство", ништяк, здорово получилось. ЭТО вы что, САМИ ДОДУМАЛИСЬ?								- Видишь ли, - обратился Кава к Петру, - распиздяй, доживший до двадцати пяти лет, может считать себя "распиздяем живучим". Разница между двумя титулами лежит на поверхности. Просто распиздяи дохнут в более раннем возрасте, падая с деревьев и крыш, натыкаясь на нож и откидывая коньки с передоза токсичных забавок. Писанина же моя, просто проекция бестолковости собственного существования. Надо же мне чем-то оправдать собственную несостаятельность, ведь всякий распиздяй имеет склонность оправдываться. "Наполнимте жизнь смыслом!" - именно так говорил великий русский поэт Аркадий Бледных.		- Это и ежику объяснимо, - отмахнулся Петр. - Любопытно, почему именно "распиздяй"? Причем здесь пизда?				- Аморфный и влажный орган, символ аморфного, ненаправленного существования.							- Чушь собачья. Пизда орган направленный, но в другую сторону.											- Как делают минареты? Выварачивают наружу колодцы! - подытожил Кава цитатой из одного вольностранствующего распиздяя.											Беседа эта происходила по утру, в Кавиной постели. Петр, Кава и Катя намеревались провести минувшую ночь втроем, однако им почти что помешали это осуществить. К Никамурито в гости зашел Б.Е. совместно со своей излюбленной женщиной, для простоты именуемой в дальнейшем Катя-3. Сначала пришедшая парочка долго делала намеки на желание учавствовать в запланированных секс-маневрах, и даже приняла участие в предварительных лобзаниях, но когда дело дошло до удаления искусственных покровов с тела, Катя-3 и Б.Е. предпочли покинуть сексодром, удалиться на кухню, и там впасть в вакхическое исступление в обществе родителей Кавы Никамуро Сюдзея. Секс-маневры состоялись, хотя и были слегка подпорчены периодической экспансией кухонных обитателей в расположение сексодрома. Теперь наступило утро, и Катя, вскочив в восемь часов, убежала в институт. Таким образом, дислокация имела следующий вид. Большая кровать: Кава и Петр. Малая кровать: Б.Е., Катя-3. Перед уходом Катя запретила своим любовникам провацировать Малую кровать, каковой запрет был абсолютно верен с точки зрения педогогики.											Катя-3 и Б.Е. возились под одеялом. Было очевидно, что они стесняются заняться любовью при посторонних. Каве стало любопытно, толкнет ли этих людей чужое соитие на подвиг плюрализма. Никамурито забрался под одеяло и принялся сосать член Петруа. Петр удалил одеяло, дабы наблюдать происходящее во всей красе. Насосавшись вдоволь, Кава перевернул Петра на живот и принялся массировать его зад. Зад и бедра у Петра были красивы, как по цвету, так и по форме. В женщинах Каву весьма привлекала тяжеловесная скульптурность форм, функциональность и выпуклость каждого органа в отдельности. В последствие Кава понял, что все это легче найти у мужчин, но сама формулировка "искать в другом месте", Каву не радовала. Очевидно, он привык искать там, где привык. Тем не менее, все это не помешало ему придти в сильнейшее возбуждение от пальпирования ягодиц молодого мужчины. Петр был старше Кавы, но казался моложе. Гомосексуальность омолаживает, хотя это средство действует до определенного момента. Гомосексуалисты стареют так же внезапно, как на юге заходит солнце. Нотка женственности, до определенного момента создающая некий шарм, конечно, в том случае, если она не доведена до абсурда, вдруг резко преобретает отвратительные черты, и всё. Кава принялся лизать анус Петру, с целью смочить его слюной. Когда эта приятная процедура была завершена, Кава медленно и с удовольствием вогнал член между Петровых ягодиц. Они приняли тропическую позу, и Никамурито начал размашисто иметь Петра в зад. Зад у Петра был редкостный, он работал не хуже любого влагалища. На Малой кровати началось некое шевеление, но тут же пропало. Дело в том, что у Б.Е. встал член от наблюдений за происходящим.										- Если ты хочешь к ним, то я ничего не имею против, - шепнула ему Катя-3.									- Я хочу тебя, - ответил Б.Е.							- У тебя было что-нибудь с Никамурито? - спросила Катя-3, дабы замять обозначенную Б.Е. тему.						- Нет, никогда! Я вообще не понимаю, как можно этим заниматься. Это же отвратительно!							Черт побери, если бы мужчины могли управлять поведением своего члена, скольких бед могло бы избежать человечество. А так нам ничего не остается, как уныло подводить под его поведение идеологический базис.									Кава кончил. Он тяжело отвалился от Петра, и лег, положив свою голову ему на бедро. "Хорошо бы было, - подумал он, - сейчас лежать в ванной, чтобы Петр вошел и засунул член мне в рот."		- Петр, я пойду ополоснусь, - сказал Кава вслух.			Кава лежал в ваннрй, шумела вода, и даже похмелье стало вдруг напоминать ему музыку. Петр вошел в ванную. Он был в одних джинсах. Петр приблизился к ванне вплотную. Кава расстегнул молнию у него на брюках, достал член, и начал его сосать. В этом и есть лучшая, но в то же время и худшая сторона гомосексуальных отношений. Именно поэтому Кава никогда не откажется от мужчин, и именно поэтому он предпочитает женщин. Эта сторона - полное понимание желаний друг друга. Лежа в ванне, в описанном выше положение, Кава думал следующее: "Едрена вошь, смотримся так, что умри все живое. Если бы картину эту наблюдал склонный к самокопанию и рассудительности натурал, например, Митька, я уверен, что его поставило бы в тупик поведение собственного хуя." Однако это был ситуативный секс, поэтому, пока рот Кавы не наполнился спермой, Кава не смог до конца расслабиться. Петр кончил, развернулся, застегнул молнию, стоя к Никамурито спиной и молча вышел. Он любил и умел играть роль до конца, и Кава ценил это, несмотря на не более чем снисходительное отношение к постельному театру.				Через полгода, после того, как Катя стала женой Никамурито, Галка и Вилли-Кий так же сняли квартиру и принялись существовать семейным способом. Сегодня у них был прием, и среди приглашенных наблюдались Кава и Катя. Лизавету так же можно было заметить вовсеобщей суете. Да, заметить Лизавету было не трудно. Она была крупной женщиной. Крупной и красивой. С пухлыми губами, маленькими ступнями, мощными бедрами, огромной грудью и вертикально вытянутыми ягодицами Когда Кава слишком долго смотрел на неё, у него начинались спазмы диафрагмы по причине оскорбительной недоступности этого тела, качество которого по достоинству из всех Лизаветиных знакомых мог оценить только он, Кава. Никто из знакомых Лизаветы не принимал всерьез её тела, это Кава знал из практикуемого ими "мужского разговора". Причиной тому было отсутствие в ней столь ценимых рекламными фотографиями "сиройности", "изящества", "утонченности", синяков под глазами и выпирающих ребер.		- В этом теле есть драйв, - обычно отвечал Кава этим людям.	- Знаем мы твой драйв - жир на жопе и мужская прическа.		- Вы больные люди, - отвечал Кава, - у вас эпедемия. Вирус передается через экран телевизора и журнальные картинки. Меня одно утешает, что выбранные вами бабы нарожают вам детей, которые к четырем годам подохнут с малокровья. И вы вымрите как вид.												Никамурито стоял перед стеклом серванта, за которым находилась картина, произведение Лизаветы, изображающее жильцов этой квартиры. Кава звякнул рюмкой о стекло и выпил за здоровье изображенных. Картина была из рук вон плохой. Лизавета же, совсем напротив, была замечательной художницей. Просто в картине било в глаза то, что рисовавший её человек не понимает, чего хочет спрятанный в нем художник. Для Лизаветы это вообще было характерно. К примеру, она совершенно не догадывалась, чего желает спрятанная в ней самка.							- Тебе нравится рисунок? - спросила Лизавета Каву.			- Как тебе сказать, чтобы не обидеть...					- А почему?									- Чего не хватает твоей живописи, так это умного мужика у тебя под боком, - говоря об "умном мужике", Кава, разумеется, имел ввиду себя. Он был уверен, что дня за четыре сплошной койки смог бы воспитать из Лизаветы гениального художника.			- Кава, ты же знаешь, я люблю гопников, и чтоб потупее, - ответила Лизавета.									- Не слушай его, Лиза, - отозвалась Галка с дальнего конца стола. - Знаем мы, чем эти умные мужики кончаются.				Галка поняла, что имел ввиду Кава, а Лизавета нет, вот незадача.											Кава отошел к столу и принялся есть, пить и переживать. Он давно уже не переживал по поводу Галкиных инсинуаций на разрыв души. Теперь он это делал так, для собственного удовольствия. "Нет, - думал Никамурито, - это кошмар какой-то. И к чему спрашивается, я её привел. Живет, понимаешь, дрянь такая, в отдельной квартире, с любимым, как она утверждает, мужиком. Денег им вроде хватает даже на застолья. Сексуально удовлетворена, по крайней мере, как сама говорит.Если ей нравится такое положение вещей, то она должна быть мне благодарна. У Вилли-Кия и встало-то на неё только потому, что он был моим другом, а она моей женой. А если не нравится, то сама виновата, не хрен было трепать мне нервы полгода подряд. А то: "Кава, дорогой, Вилли-Кий в лифте возбуждает меня сильней, чем ты в постели." В лифте и вибратор возбудить может, ты попробуй провести в постели с человеком пять лет и не притупить своего желания. У меня получилось, а у тебя вот нет, ну и ноу проблем, жопа об жопу и кто дальше, тем более, что в моей жене, несмотря на малый рост, больше драйва и сексуальности, чем в батальоне таких как вы. Да и вообще, - Кава перешел от эпатажа к теоретизированию, - что Галка, что Лизавета, одна фигня. При совершенно неортодоксальной физиологии совершенно непотребное стремление к дешевому кокетству и грошевому флирту. Ведь умеют же вести себя и интересно, и ярко. Нет, надо изображать из себя салонных дурочек. При этом тривиального мужика они могут заинтересовать только как случайное влагалище, куда можно мокнуть наболевший уд. Тривиальный мужик таких телес боится не меньше, чем хуя в собственной жопе. А нетривиальные мужики их, видите ли, не интересуют. Одной из них они мерещаться субтильными интеллигентишками, ей лесоруба подавай, другая считает, что от них все беды в её жизни. Все беды в твоей жизни от собственной несуразности, дорогая. Как, собственно, и в моей, но я, по крайней мере, никого не обвиняю, кроме проклятых гринго, да и тех обвиняю только потому, что их не существует, а значит, некому обижаться на мои выпады."										Никамурито понаблюдал за эволюциями Лизаветы еще минут двадцать, и решил, чьто был к ней несправедлив. Сексуальности в этом организме было разливанное море, и скорее всего буберы, с которыми она спала, были довольны, и старались не замечать её несоответствия их канонам красоты. Но почти вся эта гора плохо удовлетворенной похоти была сублимирована в разную фигню, наподобие ношения чужих вещей, занятие конским спортом, размазывание туши по столу и игру с котятами. Кава подумал, что, наверное, вытаскивать самку из Лизаветы было бы неосмотрительно. При общей трогательной беззащитности, Лизавета, слившись с этой самкой, без сомнения, погибла бы где-нибудь в темных переходах Большого Секса.					Играл "Пурпурный Корраль", и Кава встал из-за стола пьяный в дрызг. Он хотел идти домой, и долго искал свою жилетку, которую Лизавета напялила на себя полчаса назад, а теперь жилетки на Лизавете уже не было. Отвлекать Лизавету Кава не хотел. Лизавета была очень занята, она щипала Ескоффи за задницу. На сегодняшний день Кава был уже осведомлен о том, какой вкус имеет сперма Ескоффи, и был глубоко заинтересован в судьбе этого человека. Жилетку свою Кава нашел на мокром и грязном полу возле сортира, и, обнаружив искомое, разразился длинной и мутной телегой по поводу сублимаций сексуального чувства, состоящее целиком из ненормативной лексики, и потому опущенной автором этого опуса.										- Сестренка Оленька далеку и недосягаема, - сказала Катя. - Замужество и материнство отделили её от меня на веки. Конечно, повозившись года два со своим произведением, она, скорее всего, вспомнит о том, что жизнь состоит не только из пеленок и законного хуя, но два года - это же вечность. Кава, очень жаль, что упустил Марийку.											- В конце концов, не свет же клином на Марийке сошелся, - ответил Кава. - Есть, например, Ольга, почему бы нам с тобой не прегласить её попить чайку с марципанами?         	  		   	- После достопамятной новогодней ночи у меня комплекс по поводу полных женщин. У меня такое чувство, что когда ты видишь толстою девицу, у тебя глаза наливаются кровью, как у быка... Однако я думаю, что чайку попить действительно стоит, Ольга весьма неглупая баба, а это такая редкость, потерять которую так же обидно, как потерять свой хвост.							Сказано - слелано. Интересно, все это сексуальная революция в России (Великая Советская Сексуальная Революция), или просто будни Кавы Никамуро Сюдзея, отдельно взятого распиздяя и эротомана? Интересно, Кава, "великая ли ты пиписька, данная великому народу" или рядовой солдат последней битвы? Великая удаль над городом вьется, а город смеется, весь город смеется. Кава сидел и смотрел на своих любовниц, он только что кончил три раза подряд. Первый раз во влагалище Ольге, второй раз вовнутрь Кате, и еще раз в сладчайший Ольгин рот. Еще Кава обнаружил сегодня, что его жена очень умело лижет женщин, это было и хорошо, и правильно. Катя лежала, положив голову на ягодицы Ольге, а Никамурито смотрел на обеих, трогая пальцами сразу два клитора. Запах Кати очень подходил к запаху Ольги, а это Кава считал главным в такого рода триолизме. Кава отдыхал, вселенское всепрощение охватило его и он задумался. Кава не знал еще, что сегодня он переспал с Ольгой последний раз в жизни, и что в следующий раз, когда он зайдет к ней, ему станет так же обидно, как было обидно первому человеку, у которог отвалися хвост.			"В конце концов, - думал Кава, - зачем я так зверюсь на Галку. В чем она передо мной виновата? Все её выпадыв мой адрес продиктованы только бестолковостью, и эта бестолковость когда-то казалась мне милой и трогательной. Единственное, что обидно, она много теряет от общения с Вилли-Кием. Была стильная баба, странная и могучая, а превратилась в какую-то неполноценную заляпуху. Типа, для жены мы слишком утонченные, а для шлюхи безнадежно принципиальны, но до соплей хочется быть и тем, и другим. Но это не её вина, это беда Вилли-Кия. А ведь она когда-то действительно любила меня, любила несколько вялотекуще, и в тот же момент как-то по русски безысходно и истирично, но мне нравилось, как она меня любит, я был счастлив. В конце концов, я был счастлив с ней пять лет, хотя и с большими перерывами. Я просто слишком долго болел, после того, как потерял её. Трудно было представить себе, что будешь ездить на пляж с кем-то другим, что трахаясь раком, станешь видеть перед собой чью-то другую, и не такую обширную задницу, что маленький Ой не будет больше дрочить, насмотревшись на голые ноги твоей женщины, что одинаковый размер обуви, одинаковый рост и идентичные прически еще не являются залогом вечного сожительства. Потом было гнусное чувство, что я, подлец, её обманул, что это по моей вине мы расстались, каковую позицию она и изложила мне в своем последнем письме. Да нет, нечего на неё злиться, в конце концов, мы расстались по причине сексуальной несовместимости. Я строил свои с ней отношения на века, и был в этом не прав, так как базиса никакого у этой надстройки не было. А ломать построенное на века и трудно, и, главное, обидно. Интересно, а с Вилли-Кием в постели ей действительно лучше, чем со мной, или их оголтелое спаривание в последние наши два месяца было лишь ситуативной бурдой? Да, кроме того, она предлагала мне поиграть в вольноотпущенецу. Мол, давай дружить до осени, вози меня по кабакам, ходи со мной в кино, ничего от меня не жди, а я поебусь до сентября с Вилли-Кием, привыкну к нему, он мне малость поднадоест, тут то ты соблазнишь меня снова. Хрен тебе, однажды я тебя уже соблазнил, причем убил на это четыре месяца, и все четыре месяца хранил обет безбрачия, по моему, этого на всю жизнь должно хватить. Ладно, глупости все, и суета, нормальная она баба, с обычными бабьими запилами, то ей свободы мало, то её слишком слабо взнуздывают. Кроме того, баба красивая, и умеет иногда понимать, о чем говорят мужики. А что еще надо? В конце концов, кто я такой, чтобы диктовать им свои условия? Галка все время твердила мне о том, что помещать постель в центр вселенной пошло и скучно. В конце концов, может быть, скакать на лошадях оттого, что хочется ебстись, интересней, чем просто ебстись? Да и на самом деле интересней, поскольку структура сложней. От недотраху такая запутанная бурда в башку лезет, что с интимной голодухи не сложней превратиться в гипердарование, чем с переёбу. Здесь, наверное, лежит корень христианских сексуальных запретов. Если неделю не спариваться, сколько новых сил да энергии появляется, что куда деваться. С другой же стороны, если допустить, что вселенная и правда палка без двух концов, то в какое место на ней не ткни пальцем, везде будет центр, это головоломка для подростков. Если же, напротив, мирозданьице представляет из себя более менее осмысленную фигуру, например, квазигипооктотетраэдр Крейса, и при этом вертится, а то , что вертится, будьте покойны, - вокруг нас тут все так вертится, что в глазах рябит; то совершенно без разницы, вокруг какой точки её вертеть, можно хоть вокруг унитаза, получится, все равно, вполне благопристойное тело вращения. Главное, чтобы ось вращения была прочной, стильной, стальной. Поэтому, если любитель испражняться, отнесется ко своему делу серьезно, он будет совершенно прав, в том, конечно, случае, если он в этой области еще и одарен. По этому поводу чего-то там писали жители горных районов восточной части континента. Одно слово: дзынь - фрейдизм."											Вот все орут: "Реальность! Реальность!", а Никамурито ни разу этой самой реальности и не видел. Бывало, снились такие сны, что просыпаешься, и вот она, вроде, реальность, но тут же и нет её вовсе, а есть какое-то черт знает что, наподобие открывалки от бутылок. А бывают еще такие людишки, которые вообще с реальностью обращаются, как с банкой из под гуталина, пихают туда, чего попало и кладут на полку, на книжную, прошу заметить, полку. А потом приходят другие, с позволения сказать, идиоты, берут эту банку и в карман, или за окно, вот так вот. А вы говорите реальность.											Хорошо было бы пойти в такой музей. Типа заходишь, а на стене указатель: "Реальность, граждане хорошие, на право, все остальное - налево." Ну и идешь, ясное дело, на право, на кой нам все остальное, и наружу выходишь специалистом в области всего реального. И если какой-либо сумасшедший гринго спросит тебя: "Ыз зыз э риал сынг?", ты ему сразу ответишь: "Ес ыт ыз", или "Ноу ыт ыз нот", и гринго свалит куда-нибудь, повергнутый в смятение твоей безаппеляционностью. Не жизнь, малина!				Когда Никамурито в первый раз увидел Галку, ему до реальности дела большого не было, поскольку носил он руке браслет с надписью "романтик херо", и ездил два раза в неделю в Москву, любить женщину по имени Нона, чемпионку Москвы по академической гребле. Она была на две головы выше Никамурито и несколько шире его в плечах. Поэтому Кава Ноной гордился, а она, тварь, хотела замуж за иностранца. Короче, какаяя уж тут реальность, когда девка два метра ростом за иностранца собралась, и по этой причине в рот не берет. Это не реальность, это бред. В таком то бреду Кава Галку и подметил. Посмотрел на неё блядским своим оком, оценивая, нужна ли ему такая, ведь помимо Ноны есть еще Лариса и Женя, хотя Лариса дура, а Женю иметь совестно, поскольку малолетка. "У неё проблемы с зубами, - подумал Кава о подмеченной Галке, - и еще лифчик слишком подчеркивает отсутствие груди. - тут вспомнились железы Ноны и все такое, четвертый размер, - Зато ноги. Такие ноги не каждый день... не говоря уж о заднице. Задница редкостная!" Кава провел рукой по вышеозначенной части тела во время танца, и понял, что влюблен.	В те времена Никамурито имел способность радоваться самым неожиданным вещам. Иногда он радовался тому, что пьян, а теперь восхищался тем, что, совсем наоборот, не пьян, хотя все вокруг пьяны и ведут себя странно. Галка рассказала Никамурито, что есть у неё друг по имени Мамонт, и что она с ним целуется каждый день, возвращаясь из училища. Никамурито в ответ перечислил все имена своих возлюбленных. Потом Галка пригласила Никамурито в ванну. Тут уж Никамурито вовсе обрадовался и даже восхитился прямотой этой женщины. Шутка ли, идти вместе в ванну, когда знакомству лишь четыре часа от роду. Неужто так сразу и даст? Случись такое, и восхищению Кавы не было границ. Но в ванне Галка Каве не дала, и даже напротив, дала ему только через четыре месяца, когда наступил сухой апрель, и она вдруг задала себе впервые вопрос: "А почему бы и нет?" До этого Кава постился. Непонятно, что его заставляло поступать именно так, но он порвал раз и навсегда со своими возлюбленными и сходил с ума от похоти.				Однажды, будучи еще девственницей, Галка позволила полизать себе вульву. А как-то раз Никамурито отказался от коитуса с некой милой и глупой самочкой, дабы не нарушать своего поста.	В апреле Галкины волосы стали пахнуть так, как по мнению Кавы должны пахнуть волосы женщин. В апреле было особенно трудно. Но однажды Галка всретила Каву, который шел из школы домой, и они пошли к нему, поели и спарились. Это было очень просто и не доставило никакого из ряда вон выходящего наслаждения. Однако это было, наверное, РЕАЛЬНО. Куда реальней, чем что-то еще.								В те времена Кава еще не знал, что именно возбуждает его. И потому часто думал о том, что заставляет его поддерживать отношения с этой нарочито крупной, несколько мужеподобной женщиной. Кава думал, что все внутри у него иначе. Так они и стали жить. Каждый день проводили вместе, ездили на юг, весилились с друзьями, и Кава всегда видел между собой и реальностью стеклянную стену, и мечтал пробить её головой.				Однажды Галка лежала в траве, а Кава, глядя на неё, думал, что тело её слепо, и ум её ленив, и что надо бежать отсюда, и странное чувство появлялось тогда, вроде бежать как бы и нужно, только совсем не хочется, или как бы хочется, толькл совсем не нужно. Или так, нельзя, но надо, надо, потому что нельзя. Это было похоже на тот раз, когда Кава бешенно лизал её между ног, даже не надеясь на то, что сможет остудить член свой в её густой, маслянистой дыре, между огромных и упругих, как вечер, ягодиц.	Прошло время, и Кава понял, что ему нужно, научился ценить скульптурность, узнал, что значит запах самки, и тут то он и потерял Галку, и где она проклятая реальность, где этот пышущий влажным жаром женский червь, слепой и безумный, ползущий по острым камням в каком-то сухом, голодном, морозном и кровавом сне. Реальность прыгала тебе на грудь, как котенок, и ты, готовый принять её, застывал, вытаращив свои круглые глаза, но она пролетала сквозь тебя и оставалась за спиной, и ты мучительно поварачивался, как нелепая мясная туша, голодный худой весенний медведь. Реальность имела черты и даже голос, но смотреть за ней можно было только притаившись и в полоборота, держа про запас в углу рта немного гниловатую усмешку. Реальность дразнила Каву, она издевалась над ним, не оставляя времени передохнуть, встать в полный рост и ощутить себя дома.							Ну да хватит о Галке. Этой женщины никогда не было. Это больная фантазия больного Никамурито, человека с нездоровым отношением собственной похоти, страстного поклонника тяжелых форм и ненавистника вселенской лени, сумасшедшего, который допустил, что есть вещи реальные, а есть все остальное, и надо только набраться смелости и схватить реальное за хвост.			А Лизавета, она сначала презирала Каву, потом стала его ненавидеть, потом Кава и Лизавета стали друзьями, потом она восхищалась им, а потом им стало скучно общаться. И скажите мне на милость, на кой черт вообще существуют подобные истории?
ВОСЬМОЙ СОН КАВЫ НИКАМУРО СЮДЗЕЯ.
Странная закономерность, по мере развития повести о Никамурито, все более малопригодными к употреблению становятся его сны. Этот сон вообще просто откровенная безвкусица, в нем встречаются персонажи с именами из трех букв, и человек, который такие сны видит, может иметь единственное применение. Он обязан сразу вскочить и бежать проповедовать всю приснившуюся ему ересь. Хотя это нас не касается, и если какая ересь приснилась Никамурито, то мв просто-таки обязаны её обнародовать, невзирая на стыд за нашего персонажа, безродного сновидца, Каву Никамуро Сюдзея.											Снилось Никамурито, что ночует он в небольшой гостинице в Риге, потому что приехал туда на встречу с самим Господом Богом, но встреча эта по независящим от Господа Нашего причинам сорвалась, и была отложена лет на сорок. Никамурито, раздосадованный, заснул в слишком просторном номере, и за окном было коричнево, желто и сухо.							Среди ночи в дверь постучали, и невыспавшийся Никамурито, как был полуголый, дошлепвл до замка и пустил в комнату самого Сатану. Дьявол позволил себе несколько извиняющихся и непристойно многознакчных шуток, и пригласил Никамурито посетить райские кущи, куда они вдвоем и отправились, воспользовавшись фальшивым пропуском, и картиной Шагала в качестве лаза.										Первое место, которое посетил Никамурито в раю, было кладбище кораблей. Касторовых оттенков мертвые корпуса дыбились до горизонта в ржавой воде, и зеленое небо становилось выше с каждой секундой, от легкого и пустого желания нашего персонажа. Обрадованный этим фактом, Никамурито принялся желать дальше, и все поисходило согласно его указам.			Смотритель кладбища кораблей, огромный рыхлый синюшный старик, с седыми, словно намокшими останками шевелюры, обрамлявшими пегую лысину, забрался в квадратную, напоминающую гроб, шлюпку, погрузил в ржавую воду цельное деревянное и единственное весло, и был таков, с неведомой скоростью впитавшись в горизонт. "Зачем это?" - осведомился Никамурито. "Ты захотел, - ответил Дьявол, - он оставил тебе это место, ты очень жаден до жратвы пейзажей и самок. Но ты не переживай, он давно собирался куда-нибудь отсюда перебраться. В раю все желания исполняются и совпадают, тут куча симметрии, как внутри калейдоскопа."									Незаметно и сам Никамурито перебрался в совсем другое место, на странную, текущую в могучей двухметровой траве узкую реку. Они плыли вдоль реки на какой-то смешной посуде, и одетые в черную, парную глину, дети выходили откуда-то и шумливо бросались в воду. От желания Никамурито берега стали расти, и дети бросались вниз с огромной высоты, неслышно визжа от запредельного восторга. "Пойдем отсюда, пока не поздно", - шепнул Дьявол, и лодка их понеслась со скоростью хорошего тепловоза. Дыхание Кавы перехватило, и он в сладкой проказливой безнаказанности вцепился в румпель, заставляя неглубоким усилием мчаться все быстрее и быстрее по извилистой и странной реке сврй нелепый корабль. Неожиданно он опазнал в этой реке ручей, в котором в детстве пускал кораблики, ручей промыл витиевато и глубоко искрящийся весенний чернозем и сверху свисали широченные стебли самой обычной травы.					По выпуклым и неестественно прозрачным тяжелым струям летела лодка. На носу её вальяжно раскинулся черноволосый мужчина с рубленым красноватым лицом, а сзади, согнутый в жилистую струну, действовал румпелем Никамурито. Скорость перевалиа за грань допустимого, и все исчезло, и лодка, и прозрачные горбы сильнейшего течения. Теперь Кава плыл на спине, глядя вверх. С обеих сторон стояли тяжелые ивы, а вода была чуть желтоватая и пахла свежим апельсином. На уступах высокого берега попадались женщины, но о них пока ничего. Вода и запах её становились все тоньше, и все нежнее перебирал лапками между лопаток хомяк острейшего наслаждения.						"Ты все привел в движение, - раздался голос в голове Никамурито, - здесь стыдно хотеть, желание здесь не имеет смысла, поэтому пойдем отсюда, ведь все снова остановится еще не скоро."	И Никамурито проснулся, в начале в гостиннице утренней Риги, а потом и в своей постели.

Д. З.
                                        Так будте здоровы, живите богато,				         А мы уезжаем, последний троллейбус...						                                     В.Калинин.
                                              О великое ничто, и ужасное никто!						                                      Вини-Пух.
Слишком много глав, Никамурито, слишком много глав. "Понимаешь, - говорила вконец очертеневшая Галка, - слишком много мы с тобой пожрали событий, этого хватит на двухтомный любовный роман, наша "лав-стори" приобретает никчемную эпичность, а синтементальность плюс эпичность, извини, равно пошлость, так что пора и честь знать."						Ничего так не страшило Никамурито, как пошлость, ничто так не пугало его, как анисовый её привкус и камфорный запах. Как поглядеть на все эти дела нехорошим глазом, а зачем ты еще нужен, Кава, если не для разглядывания всего сущего в дурном свете неощутимой воздушной стали. Нет в воздухе стекла и стали, Кава, нет и не было никогда.									Катя смотрела с права на лево, сидя на стынущем берегу Загорянского междуречья. Кава слушал небесное лязганье, Д.З. разговаривал о своем детстве. 							"Когда я был ребенком, - вспоминал Д.З., - попался мне на улице грязноватый, но пушистый воробей. Веселый, в ультрафиалетовой ядовитой пыли. Я, шедший из школы, воспылал охотничьим инстинктом и прибил птицу, не до смерти, мешком со  сменной обувью. Воробей лежал на земле, смешно растопырив подрагивающие лапки, а ветер, желтый и безнадежно теплый, шевелил ему перья. Исполнившись жалости, решил я взять воробья домой и вылечить. И для начала сделал ему дома укол в сердечную мышцу, то есть шприц с камфорой воткнул ему туда, где ориентировочно располагалось воробьиное сердце. Вполне возможно, что и этого хватило бы несчастному существу для полноценной гибели, но я, в лучших чувствах, на этом не успокоился. Я вынул из аквариума компрессор и шланг его воткнул воробью в рот, подразумевая искусственное дыхание. Когда птичка сдохла, я выбросил её в окно, слишком сильны были во мне стыд и жалость. А рыбки в аквариуме погибли от недостатка кислорода."	Ощущение того, что воздух слюдой расслаивается в пальцах, предрекало смерть деда Никамурито, и дед умер так естественно и просто, что не был ещё погребен, как успел его конец уже обрости легендами, мутно-полупрозрачными, как самогонное опьянение.		Бабка рассказывала тайком, что умер дед во время оргазма (это в семьдесят восемь то лет). А мать говорила, что застала по утру склоненную над гробом молодую ногастую девку в желтом платье, и что плакала та девка, говорила с одесским акцентом, и была такова через балкон. А этаж то третий, и зима, зима во дворе. Страшное дело.												Грустно было и холодно, и в комнате, где возлежал на столе покойный, плавало под потолком непостижимое предательство.		Ношение гробов по промерзшему кладбищу есть святая обязанность всякого родственника новоусопшего. И для цели этой задействованны оказались Кава и Колокольчиков, Вилли-Кий и Фельдман. На прошлой неделе эта же четверка предавала земле бабушку Б.Е., так что опыт подобной работы уже имелся.			В моргах дышать тяжеловато, но странное дело, в мясной густой тошнотворной струе очень ощутимы две ниточки, и это анис и камфора, отсюда, очевидно, и уютненькие предположенции, мол, покойнички, они по вечерам чаи гоняют, с собственными пальками, вместо пряничков, и засыпают в повалку, стянув у вечно пьной обслуги бутылочку пахучей анисовой, и на одну полочку их положишь, бывает, а совсем на другой возмешь.				А Колокольчиков прямо внутри катафалка достал пистолет, и давай орать, мол, отдавайте нам труп деда Никамурито, нам, значит, необходимо зарыть это самое мертвое тело. Служащие же морга и на пистолет внимания ноль, и бумаг с печатями не боятся. "Не отдадим, - говорят, -	 вам труп без специального разрешения начальницы." "А где она, начальница?" - кричит Колокольчиков. "А вон она, родимая, идет..." - отвечают служители морга, и осклабляются презастенчиво, под дулом шестнадцатизарядного Колокольчиковского револьвера. И впрямь, идет фантастическая начальница через грязную вкрадчивую зиму, идет удивительная, невообразимая. Бедра у неё лошадиные, осанка царственная, губы жирной помадой подведены, а лицо до бела напудренно, одежда вся черная и блестящая, в черных кружевах огромная черная шляпа на голове, и пьяна хозяйка трупов неимоверно, до такого состояния, когда грань непреличия уже перейдена, а осталось одно величие. "Стоп, - говорит начальница родственникам, - должна я сначала мертвое тело видеть, и желание его понять, а там уж разберемся." И скрылась, огромная, в недрах трупохранилища. Все притихли и участи своей ждут, жалкие, со слезами на замерзших ресницах.		Была начальница внутри минут тридцать. Вышла и говорит Колокольчикову: "Почтение мое вам. Был дед этот при жизни человеком серьезным, и всеми уважаемым, и среди мертвого класса место теперь высокое имеет. Потому позволяю вам забрать его, и к достоинствам усопшего, дабы свое уважение выразить, скажу милость особую, так что никто более вас не задержит." Взяла она свидетельство о смерти, и крашенными, огромными губами своими к нему приложилась, так как осталось на бумажке той вроде как печать в виде поцелуя. По губкам тем кровавым все и зделано было. И место лучшее в некроценозе, и могильщики не насмерть пьяные, и другие прелести да почести.								А как закопали, так мерзлые все поехали пить, чтобы согреться и к новой жизни приступить. Тут и оттаили потихоньку, и над губками посмеялись. Лиха хозяйка смерти. Лиха и уважения достойна.											"Веселым мужиком был наш дед, - твердила мать Никамурито, - И сам то дед не пил, а обожал, когда при нем напиваются. Такая вот особенность в нем была."				Тут то и нализались все, дабы обрадовать дух усопшего.		Но Каве покою не было, и хотелось пить ему по другим канонам и принципам, потому бежала вся четверка в подвал, и уже в дверях сказал обществу комплимент Вилл-Кий, мол, таких веселых похорон в жизни своей он не видел.							И напрасно потом тыкал пистолетом в висок Каве Колокольчиков, и кричал, что ты, мол, совесть имей, у тебя же дедушка умер, не было уже препона Кавиному разгулу. Вот пришло время странным образом скроенной музыки, небывалая смесь тропической зелени, откровенной похабщины и природного необъяснимого изящества, любимые с детства "Шокинг Блю".		Никамурито обнял принадлежащую уже Алексу Марийку, и стали истерически танцевать они. Никамурито был холоден и безумен, а Марийка ласкова и слаба. Покусывал себе губы Алекс, а Колокольчиков нес что-то о боге. Что знаете вы о Яхве, о жестоком и осторожном боге евреев, о том, кто приходит мягкой ночью в горячие стойбища и душные влажные сады. Яхве царь, Яхве гордец,  Яхве ревнивец, Яхве садист утонченный, писатель единственный истории опаснейшего из народов. Им ли вы хотите напугать Никамурито?. Этот ли танец оскорбил Яхве? Что может изменить дело Яхве в отношение Сюдзея? Что покалебать его решение может, его никому не ведомый тончайший болезненный ход, хохочущий в сладкой одури безмолвно жест. Танец этот - его дело. И Марийка крошечная в руках твоих тоже дело, малое странное дело того-же Яхве. И пусть неповадно вам будет лезть в эти дела. Пусть неповадно.											Плохи твои дела, Никамурито. Чую, чую гнусные перемены в речах твоих. Вижу, впал ты в жирный и сладкий мистицизм свой. Допился, так сказать, до пророческого пота. Что же, бывает. Видишь ли ты, Яхве, сейчас; Кава или только нагая уже грудь Марийки открыта тебе. Все равно никому об этом не узнать никогда, потому что не вспомнишь ты этого момента, и никто не вспомнит, пьяны поскольку предсмертно.								Вот упал ты, Кава, на колени, вжав веселейший лоб в ложбинку между Марийкиных ног, что визжишь ты, чье имя орешь? Куда вынесла тебя мутная волна мистической тошноты.			"Хавш!" - кричит Кава: "Хавш!" - протягивая в небеса, в сводчатый потолок руки с неприлично сложенными пальцами. Два фака небесных, два светильника величайшей жабе. На древнем языке аланов "хавш" - это жаба и ничего, кроме жабы. Смотри, Колокольчиков, смотри пистолетное дуло, смотри, унылый башкир Алекс, смотри татарский высерок Вилли-Кий, смотрите, как Никамурито молится богам своим.							Огромная жирная свинья хавш, налитая дева, крутобедрое яблоко, и служанки твои крановщицы и железнодорожницы, могучие продовщицы страшных магазинов, скрывающие чудовищные ноги за дремучим деревом прилавков, тонны сладчайшего, равнодушного к наслаждению. Манящего и пустого, холодного и пронзительного, как осенняя степь.				Все эти вещи заставляют хотеть, независимо от самих себя, но ничего не могут дать. В них не рождается ничего, кроме детей. Кроме запятых зародышей, томящихся в мучительном кругу существования. Сколько их было у тебя таких? Ты всегда знал, чего хочешь, и искал не того, чего принято искать, того, что притягивает. И никогда не наступало обладания. Это скорбная похотливая мистика. Они убегают, не двигаясь с места. И всякое желание смешно в сочетании с предметностью их лошадиных бедер.			Как художник, Никамурито не знал ничего выше пафоса существующего предмета, вещи, заключенной в пространство подлинной пластики, и функциональность - есть качество только вторичное, в том смысле, что правильно построенный предмет не может не найти себе применения. Никамурито всегда был убежден, что предметов очень мало, что настоящие формы нарасхват. Но в случае существования подобных тел функциональность преодалевалась, как этап. Функциональность, добрая и теплая, оставалась там, где было счастье и покой, шторм и Ялтинский дождь. Где эмоция входила в чувство осознания, как спичка в коробок, и, имеющий такой коробок, мог нести чёрти сколько эмоций, не уставая и спокойно наслаждаясь. Функциональное существование это Катя, это Ольга, женщина крупная, но лишенная того, что есть в них, неестественной тяжести форм. Но и в поисках своих живописных, и в метании ножа, Кава не думая переступал функциональность, переступал, словно уходя на войну, дорожа ею более всего на свете. И он находил там, за чертой функциональности, лишь обман, но какой мощный, действенный, мучительный обман. Тупейшая, но не лишенная чего-то аллегория: "Блюдо настолько тонкой работы, что есть с него невозможно". Или, еще лучше, богатырь, утопающий в земле. Не мудрено, что подобные тела никогда не будут признаны красивыми, и больные ими мужчины станут поносить этих женщин последними словами. И так будет, пока есть и жив инстинкт, единственный подлинный ум. Инстинкт и логика всегда шли в одной упряжке, и всякий чувствует, что для любви подобного тела не надо, его много, это бутафория. Но ведь это чудо, иллюзия тяжести более реальна, чем сама тяжесть. Гвоздь, огрызок карандаша и банка гуталина превращаются в цвет, запах и звук, а предвкушение близости становится острее самой близости. Поэтому слався, Хавш, создательница всей этой похабной дьявольщины. Кустодиев, Гоген, и, может быть, Рубенс, хотя нет, куда ему, чслишком кокетлив!							Странные божества над тобой, Кава. Родючий муж, и бесплотная жена. Хитрый, подвижный самец, и недвижная могучая самка. Чтобы сказал поэтому поводу Цоца Фельдман. А сказал бы он, что клиникой это прет на четыре версты, и нельзя любить такого, даже сверх обычной человеческой прграммы существования. Чувственность такого рода - дело грязное и извращенное, признаваясь в этом, нельзя не навлечь на себя презрение общества, а оно наш единственный судья, потому что кроме нас и его ничего не водится. Понравимся мы ему - даст пожрать, не понравимся - вздернет или гуманно уморит голодом. Это действительно мудро, но шаг за предел функционального уже сделан, и тамошние цацки нами отведаны, и кто откажется от такого, будет зваться однозначно: "СЛЮНТЯЙ!"										Что же, милейший Никамурито, раз уж мы вошли в столь прямые сношения, то надобно подобные диалоги как-то официализировать, пускай и под конец нашего знакомства, но лучше поздно, чем никогда. Чертовски хочется сделать тебе приятное, ты обособился от меня, так как тварь гордая всегда норовит забраться под стол, а то я, понимаешь, виду себя прямо-таки хамовито, влезаю в течение событий, со своими заведомо идиотскими вопросами, а ты паришься, отвечаешь непонятно кому, впадая в мистицизм, а тут ведь Тэо не причем, я такой же человек,  как и ты, только автор, и не пришел к тебе в гости лишь потому, что уверен в том, что за мою писанину ты не применешь попытаться лишить меня гениталий, этого неприложного инструмента всякого серьезного писателя. "Сигареты и женщины - вот настоящий писатель!" - так, кажется, говорит Катя. Посылаю к тебе, дорогой, совершенно официально, нашу общую знакомую, Мусю, и дабы не отвертелся ты от подобного интервью, заверяю клятвенно, что пока ты его не дашь, она не даст тебе. Небольшое злоупотребление властью в целях весьма благородных. Ну не надо злиться! Ведь такой симпатичный интервьюер, в ней ведь есть кое-что от этих, описанных выше. Тут я эдак гнусно хлыщевато подмигну. Короче, интервью, взятое Мусей у Никамурито пьяной ночью по пути из подвала к чертям собачьим, забытое Кавой сразу по пробуждении.					Муся: Ощущаешь ли ты нежелание соответствовать званию художника, понятому максимально хорошо?					Кава: Вне сомнений, я испытываю отвращение к фиксации и боюсь слежки, кроме того, мне постоянно приходиться перешагивать через собственные работы, чего, мне кажется, не делает никто.										Муся: Ты движешься.								Кава: Да, я называю это так.							Муся: Что это тебе дает?							Кава: Это мучительно.								Муся: Ты имеешь определенную цель, ради которой готов поступиться радостями плоти, человеческим покоем и хорошим счастьем.											Кава: Я имею сугубо земную цель, и она предметнее самого предмета. Я ничем не жертвую, просто я брезглив и призрителен, на мой вкус многие радости дурно пахнут, и я оставляю их другим. Короче, я сноб и жлоб.									Муся: Уж не духовных ли благ алкаем?					Кава: Вопрос дурно пахнет, но отвечу, раз обещал отвечать на все вопросы. Я не верю в подобную терминологию. Духовное, надпредметное, это очевидно Платонова бредовень. Сюда подходит новомодное словечко "информация". Именно её в современном понимание я не ставлю ни во грош. Интересуюсь только вещью, предметом, как таковым, по возможности без знаковой шелухи, без привязки к некоей "единой" системе, в основе которой всегда лежат слова оборотни.										Муся: Это какие такие?								Кава: Всякое слово, называющее не предмет, а эфемерное нечто...											Муся: Ты любишь вещи?							Кава: Не вещи, а их формы.							Муся: Ты ищешь общения с вещами?					Кава: Я ищу только одной эмоции. Удесетеренного ощущения тяжести предмета.								Муся: Эта эмоция дает тебе ощущения счастья?				Кава: Счастье это легкость, блаженство, я же говорю о тяжести.											Муся: Эта эмоция сложна?							Кава: Нет, за этим обращайтесь к Набокову, Прусту. Мне это скучно. В таком мельтешенье нельзя не запутаться, а позерство порхания меня не забавляет. Мне интересен один предмет. Вещь отдельно, и три феномена в ней. Цвет, Звук, Запах. Не герменефтика, но микрогерменефтика, если угодно.						Муся: Теперь основной вопрос: "Зачем?" Ради кого-то? Для собственного удовольствия? Во имя чего-то?					Кава: Ни коим образом. Исключительно влечение, сродни половому. Испытывая это, не рассуждают.					Муся: Но можно порефлексировать.					Кава: Это никому не возброняется.						Муся: Есть ли у тебя предположения по поводу природы этого влечения? Родственно ли оно половому, похоже на жажду знаний, может быть оно имеет нравственную природу?					Кава: Сразу оговорюсь по поводу пола. Когда я сказал, что эти два чувства похожи, я имел ввиду подобие, но не родство. Это разные чувства, хотя в моей сексуальной жизни велика роль того, о чем мы говорим. Скажем так, я часто живу не в близости, а за близостью. Женщина, как предмет - это важно для меня, но это всегда прикладное. Оно у меня в узде. Стоит ему вырваться и моя жизнь будет изуродована. Я получаю представление, но оно не родственно знанию в общепринятом понимание, хотя хранится в памяти, и может быть проанализированно, но лишь относительно себя. Нравственность же - явление надчеловеческое. Это - рацио коммуникативного. Я же говорю о вещах сугубо не коммуникативных. Не надчеловеческих, а бесчеловечных.			Муся: Животных?								Кава: Акутагава. Записки Пигмея.						Муся: Уж не обаяние ли это живого? 					Кава: Близко. Но не совсем верно. Ясней это видно в неживом, хотя живое - это только оно. Нужен фон.						Муся: Почему бесчеловеческое?						Кава: Люди мельтешат и мешают.						Муся: Ты высоко это ценишь?						Кава: Если бы я был уверен, что это существует, я бы ценил это выше всего.										Муся: Ты не уверен?								Кава: Я уверен в обратном.							Муся: Каким образом?								Кава: Я уверен, что это иллюзия.						Муся: Зачем же тогда?								Кава: Если воспринимать жизнь как увесилительную прогулку, приходится искать лучшие способы поразвлечься. Не более, чем огни особо интересного аттракциона в отдаленье. Притягивают, будоражат. Хочется обязательно попробовать, а времени не так много. Собственно, затянувшийся поход на эти огни и есть самое сладкое развлечение.							Муся: Способность воспринимать то, что ты воспринимаешь, дала тебе что-нибудь в руки?								Кава: Нет. Только отсветы, вспышки невнятицы. Иллюзия того, что ухватил иллюзию чуть ниже жаберных крышек. Понимаешь когда выскальзывает, а выскальзывать-то и нечему. Бывает такое во сне. Спящий начинаешь вспоминать некую эмоцию, и зайдя уже глубоко по спиральной лестнице воспоминаний, вдруг понимаешь, что пытаешься вспомнить ощущение полной пустоты, места без ничего, и оно, кроме того, еще и улетучивается, не давая себя зафиксировать. Как может убегать пустота? Просыпаешься в холодном поту. Действительно, очень страшно.					Муся: Ты дорожишь этим?							Кава: Больше, чем самим собой. Понимаешь, если бы кто-то взялся писать обо мне, то я рекомендовал бы ему взять именно такую сверхзадачу. То бишь нагромождение событий, ощетинившихся грубыми шероховатыми намеками. Безликие типажи, двигающиеся, говорящие так, словно уступают чему-то место. Сделать так, чтобы у читателя чесался язык от желания высказать невысказанное авторм. Но высказыват нечего. Так деревенский парень в городской квартире садится в угол, словно освобождая место. Даже если никого нет в комнате.				МУСЯ ПОШЛА ДОМОЙ!							И была милость Никамурито от необетованного неба. Сверкнуло выше бровей ядовитое голубое утро... И дальше черный провал с родной кроватью в отдаленном конце туннеля, с Мусиной спиной возле лица, с Катиной обидой где-то в памяти. Но ведь Муся пошла домой!										Это было задолго до свадьбы, а все, что ниже, уже после оной. Тут рубеж, пропасть между событиями.						Ткань событий, текстуальная ткань ветшает на глазах, в ней появляются дыры. Но это все с точки зрения Никамурито. Но теперь уже точка его зрения пала в цене. Кому интересна точка зрения персонажа, если в текст вляпался автор. Полез, понимаешь, к героям с идиотскими распросами глобального пошиба. На кой черт развиваться дальше событиям, если, чтобы не случилось, станет оно  соответствовать мутноватой доктринке по ту сторону пропасти.		Автору не достало выдержки, и для него, имеющего перед собой все события в трех измерениях, наподобие сосуда с мельтешащей внутри живностью, нет никаких оправданий. Он сунул грязную ладонь в этот стерильный и обособленный сосуд, и теперь белковая, живая масса событий в нем коагулирует, свертывается в тугие комочки, обретает структуру. Никамурито не видит и не знает о медленном угасании окружающего. Он живет по спасительной инерции, лишь тенденции стали для него стали четче, ритмичней и резче повороты судьбы, и ото всюду сквозят буквы каких-то принципов, которых он, по своему отвращению к любой банальности, уже не может принять. Автор холодно наблюдает за процессом гибели созданного им пространства. Автор безразличен, спокоен, и не в чем не виноват. Виноват не он, а тот, кто желал узнать, для чего пишется эта история. Тот, кто требовал от автора пресловутых драйва и смысла. Кто так ждал этого цепленка с двумя головами, разклевавшего изнутри яйцо текста, и уже вылезшего наружу, вылезшего и подыхающего теперь той смертью, которой подверженны все такого типа уродцы. Автор улыбается и делает официальное заявление: "Уважаемые искатели абстрактых идей в конкретных произведениях! Пускай сей несчастный текст станет агнцем закланным во имя спасения тысяч других живых пространств. Если вы хотите найти то, что ищите, то бросьте читать книжки, там ничего об этом нет. Ступайте в кунсткамеру. Там вы обрящете!"											Вот так происходит процесс гибели текста. Точнее, вот что случилось с каждым персонажем, с каждым свернувшимся, но теплым еще внутри коллоидным комком, в конечном итоге.			№1. Кухня Вилли-Кия. За столом расположились действующие лица. Они под действием наркотиков, на ненакрытом столе бутылка алкоголя. В комнату входит Ескоффи. Его шатает. События включаются наподобие отдельных картин, никак между собой не связанных. Это пресловутый эффект стробоскопа. Ескоффи принимает папиросу с наркотиками. В следующий момент он видит перед собой белое лицо унитаза. Дальше темно.					Скользкое утро. Ескоффи просыпается. Он разбил голову об унитаз. Он приходит домой. Его тошнит.						У Ескоффи сотрясение мозга. Он говорит, что хочет убить Ника Кэйва. Все смеются.								Ескоффи идет в ратушу, желая получить у администрации деньги на постановку научно-популярного фильма о функционировании унитазов разных систем. Общество согласно с необходимостью такой акции.							Ескоффи говорит: "Я буду носить пиджак и слушать "Clash". Мы станем танцевать в пиджаках. Я - Человек-унитаз. Я человек двадцать первого века!" Играет "Can". Всеобщая потеха.			Ескоффи читает книгу в палате для нервнобольных. Ему уютно. Над ним совершают массаж, его кормят и не дают работать. Он здесь уже два месяца. На выходные его отпускают домой. Дома с ним происходят странные вещи, и он спешит вернуться назад. В целом он счастлив.									 №2. Чила пишет картину. На ней изображен Святой Георгий, протыкающий копьем зеленого змия, с торсом молодой, но не сексуальной женщины.									Чила говорит: "Гринго захлебнутся в собственном говне. Вот наша красно-коричневая мысль! У Зюганова огромные славянские глаза. Голосуй! Я законопослушный налогоплательщик. Водка и сон делают чудеса! Все отменить, питаться сухарями! Вера и жертва!". Общее недоумение, отдельные усмешки.						Чила ложитсся на землю рядом с трупом кота. "Встань пожалуйста!" - кричит его жена. "Я и мой серый брат. Правда, мы похожи?" - спрашивает Чила. Веселье достигает апогея.			№3. Цоца Фельдман выходит из кинотеатра. Он посмотрел фильм "Сто дней Содома". Его тошнит.						Свадьба Цоцы. Он в костюме, опершись локтем о тарелку. "Заинька, принеси водочки!" - просит он жену. Жена, полненькая и трогательная, с ненавистью смотрит на хохочущего Никамурито и уходит на кухню.										Црца одевает на ноги огромные надувные тапочки, и входит в воду. Архимедова сила переворачивает Цоцу, и река несет его на стремнину, и дальше, за поворот. "Спасите меня кто-нибудь!" - говорит Цоца. Весело, черт возьми.							Цоца Фельдман в камере отделения милиции Казанского вокзала читает Апокалипсис лицам кавказской национальности.		№4. Вилли-Кий и Галка покидают снятую квартиру и возвращаются по домам.								Галка работает ночным сторожем в магазине. За окном пыльная ночь. Стук в дверь. Вваливается пьяный Вилли-Кий. У Галки истерика. Она бьет Вилли-Кия ногами. Это возбуждает её. Они засыпают обнявшись.								Вилли-Кий покупает диктофон, чтобы знать, что происходит с ним во время отключки.								Никамурито и Вилли-Кий пьют земляничную водку, вокруг незаконченные гранитные изваяния. Это завод камнерезов. Ночь.		"Я последовательный человек" - говорит Вилли-Кий. У Галки только что кончилась истерика.							№5. Д.З. и Кава очень долго идут по темным сырым улицам.	- Знаешь, какая мысль, - говорит Д.З., - хватит ходить, давай маршировать.										- Хорошо, - отвечает Кава, - будем маршировать по Савеловской линии.									№6. Кава пьян. Он бежит, преследуя кота, подскальзывается, падает в лужу. Катя ведет Каву домой, Кава говорит: "Ты и я - половина обезьяньей крепости. У меня наверное раздвоение личности. Это мешает нам трахаться, когда я пьян."				Эволюция текста коротка, деградация же его может длиться бесконечно, и поэтому остановимся наконец. В каком-то месте своей биографии Никамурито засыпает и ему снится следующее.
ДЕВЯТЫЙ СОН КАВЫ НИКАМУРО СЮДЗЕЯ.
Снилось Никамурито, что входит он на кухню своей бабки, и застает там деда сидящим за столом, дед угощался копченым салом, и пил чай из круклого стакана, он не мог пить из кружек с тех самых пор, как в госпитале, в сорок пятом, каждое утро наблюдал за прикованным к кровати молодым человеком, справлявшим в кружку малую нужду. Со дня смерти деда прошел уже добрый год, а Никамурито чувствовал себя неудобно. Спросить у покойника, каким образом ему удалось превозмочь свое положение, это все равно, что рассуждать с проституткой об основах пуританской морали.											- Прходи, не бойся, - сказала бабка, - я же говорила вам, что дедушка часто навещает меня.							- Это правда, - подтвердил дед. - У меня есть хорошие знакомства, и я на относительно вольном положение. Я тут заплатил за тебя пару долгов, и сунул штуку заму декана. Это на первое время.											- Спасибо огромное, - ответил Никамурито, - у меня жуткие проблемы с капустой, но это мое обычное состояние.				- Поедем, поговорим с Кокорой. У неё есть место оформителя. Ты хорошо режешь печати?								Кава и его мертвый дед вышли на улицу, к зеленой "Победе". Дед сел за руль.										- Садись назад, - дед вдохнул столь любимый им запах бензина. - Я ведь живу за счет чего-то. Не хочу, чтобы за счет тебя.	Кокора была похожа на хозяйку смерти, начальницу крематория. Такая же огромная, с инфернально красными губами, но халат на ней был белый, и пахла она легкой Францией. Кава подписал договор, и получил аванс.							Вернулись домой. Кава уже привык к тому, что дед ни жив, ни мертв, что говорит он немного странно, и может повернуть голову на сто восемьдесят градусов. Пили кофе, ели апельсины.			- Я люблю тебя, - улыбался дед, - ты похож на меня. Я в пятнадцать сбежал от родителей с тридцатилетней еврейкой из Одессы. Потом был беспризорником. Это все ложь, что беспризорники были бедными. Мы много торговали. Я каждый вечер пил шампанское, а мяса у меня было больше, чем у секретарей ВЦИКа.											В кухню вошел отец Кавы. Алкоголик и неудачник, изможденный язвенник, он был сейчас нарочито прикинут. На нем была купленая дедом еще при жизни пиджачная пара и галстук, строгий и малиновый. Однако малиновые бугры на его лице, вызванные центнерами спиртного, светились ярче обычного.		- Василий Андреевич! - захлебнулся в приторном негодование отец. - Как вы можете! Мы в курсе ваших махинаций, которые идут в разрез со всеми принципами морали, но зачем растлевать мальчика? Вы всю жизнь нарушали законы общества, а после смерти делаете то же самое с законами природы. А Кава привыкает к тому, что ему помогут всегда и везде, если не люди, то нелюди. Вы же знаете, ожидание помощи из ниоткуда - есть болезнь всякого славянина. Сколько юношей свернули себе шею на этом пути!												Дед глядел на отца снизу вверх, с тем стиснительно гордым выражением лица, которое свойственно всякому простому человеку, наткнувшегося на интеллигента, призывающего всех соблюдать приличия. Образованность всегда вызывала у деда какую-то трепетную, белейшую зависть, и застенчивое уважение.			Дед, позвякивая ложечкой в стакане, принялся таять в воздухе, но не забыл напомнить при этом Каве.						- В серванте коробка конфет. Не забудь отнести Кокоре, когда выйдешь на работу.									Кава посмотрел на отца. На лице у того растерянность странным образом сочеталась с верой в собственную правоту.		- Дурак ты, батя! - произнес Кава отчетливо, и проснулся.

УРИ.
                                            Отсюда мораль. Всякому овощу своё 					   время.									                                                            Л.Кэррол.
 	 										Три дня тому напрочь развеселый пасконно рузский писателишка, Илья Нечаянный, прикончил наконец-то свой опус, посвященный бытию простого малороссийского самурая Кава Никамуро Сюдзея, и теперь он, сиречь Илья Нечаянный, вовсе идет пешком к своему потенциальному издателю по кликухе Ури (Уникальный Разумный Издатель), и надеется, что роман его никогда не будет издан, точнее, не надеется на обратное. По таковой причине текст этой главы авторства лишен (отсюдова шероховатости штиля, сравнимые разве что с шероховатостью рашпиля).											Илья нажал кнопку лифта, на верху урчит и едет. Илья смачно плюет, слюна стекает с пяточка с подсветкой. Это затем, чтобы всякое быдло в лифтах не каталось. Илья прикольно едет наверх. Лифт изнутри перепоясан бело-голубой лентой. К чему бы это? Над лентой бумажка, на ней написано: "Давайте все сразу не будем хамить и писать в вертикальных средствах транспорта!" Это Ури написал. Он ведь просто поэт, этот самый Ури. Илья не хочет писать, а хамить некому.								Ури на кухне лакомится чайком, и дают Ильюшке пряничка. Оба сидят, едят, обоим сладко.							Илья: Ну и чё?									Ури: Ты про что?									Илья: Да скажи, не бойся.							Ури: Я не сказал бы, что опус этот полное говно, но для любого другого явления ему не хватает двух вещей.				Илья: Ну?										Ури: Повествовательности и инасказательности, или, на худой конец, сверхзадачи. Обычно романы пишут с тремя целями. Для того, чтобы интересно, например, Дюма, или для того, чтобы сказать  про меж строк, например, Чернышевский, но может быть еще круче, и написать как Джойс, это уже сверхзадача.					Илья: Читывал я их всех троих. Лишь Дюма и торкает.		Ури: А это уже никого не торкает, выражаясь твоей же терминологией. Кроме того, щас романы воще не пишут.			Илья: Ишь ты! А я как же?							Ури: А ты атавизм, и нонсенс, короче, пережиток.			Илья: Врешь ты все.								Ури: Не переходи не лица, хуже будет.					Илья: Хорошо, только я тебя не боюсь.					Ури: Так вот, сюжет у тебя развивается как-то через жопу. И все время думаешь, к чему это? И вот думаешь, думаешь, дочитаешь до конца и, пух, так ничего и не случилось.					Илья: Как же так? Кто кого выеб, кто на ком женился,это ж по приколу?											Ури: Персонажи какие-то неприметные, сперматозоиды, а не персонажи.											Илья: Нормальные мужики... бабы...					Ури: Безликие они.								Илья: Зато хуястые, да жопастые, кровь с молоком. А без рож они специально, чтоб читать было приколней, как на карнавале.		Ури: Это что, сверхзадача?							Илья: Не, это феня такая.							Ури: Язык какой-то. Хотя Бог с ним, с языком. Порнуха не возбуждает.										Илья: У меня там в романе персонаж был один, так он от "Сто дней Содома" сблевал.									Ури: Короче, я не хочу этого печатать, поскольку не знаю, зачем это написано!									Илья: Как это зачем? Чтобы было! Вот я расстегиваю тебе ширинку, это зачем? Правильно, чтобы в рот взять. Вот беру в рот это зачем? Чтоб ты кончил? Меня то это через какие яйца цепляет? Наплевать мне, кончишь ты или нет. Мне само по себе прикольно. А почему? Ладно, хрен с ним, пойдем в ванну.					Илья стоит, опершись на край ванны, Ури уже вовсю разошелся. На лице Ильи удовольствие и боль. На лице Ури странное беспокойство. Ури заводится, близок конец. Илья громко и отчетливо говорит: "Понимаешь, главное, что там все от первого до последнего слова ложь!" У УРИ ПАДАЕТ ЧЛЕН. Ури опускается на колени, дрочит себя и аккуратно, с чувством сосет Илью. 	 																	 					     	
1


1