СКАЗКИ

Вадим Калинин

КУСОК ДЯТЛА

- Так на кого мы сегодня пойдем? – деловито спросил Игрунка, высунувшись до пояса в окошко грузовичка. Штуцер холодил ему ляжки, а туловище изнутри щекотал мятно-лимонный холод кровожадных страстей. 
- На бегемота! – ответил сквозь левые зубы Птицеед, и сплюнул клейкую желтую слюнную стрелу на правый резиновый сапог. 
После плевка Птицеед встал на руки, и в таком положении приклеился вымазанным в слюне сапогом к бортику грузовичка. Повиснув с максимальным удобством, он взялся откручивать крантик под бензобаком, недостижимый в любой другой позе. 
- А когда мы на него сходим, я стану охотником? – Игрунка уже полностью вылез на крышу грузовичка, и сидел там, рядом с коленчатой жестяной трубой. Труба сокращалась, ритмично булькала, брякала, и в такт взлетали из нее в небо жирные маслянистые баранки дыма. Пара дымовых колец зацепилась за игрункину ушную кисточку, и теперь все его левое ухо и половина мордочки стали баклажанного цвета. 
- Уууу, черномазый… - пробурчал Птицеед, сам имея при этом оттенок напрожег горелого трюфеля, он наконец открутил крантик и бензин побежал токой струйкой. Птицеед отпил, вися вверх ногами (хоботком), половину банки темного пива, и подставил ее под струйку. 
- Бензин без пива - деньги на ветер, – мохнато бормотал он. 
Игрунка поймал одно из дымовых колец, распахнул рот так, что верхняя крышка черепа с хрустом ударила его по мохнатой спинке, забросил черный бублик в пасть, и захлопнул морду. Глаза его неимоверно расширились, в них со страшной скоростью замелькали зеленые концентрические круги и заплясали небывалые синие черти. Один, особенно наглый бес топнул со всей силы копытом изнутри в игрункину нижнюю челюсть, отчего она сразу отвисла. Черт выпрыгнул изо рта Игрунки, пробежал по борту грузовичка, и нырнул в район головогруди Птицееда, надеясь найти там ребро. Никаких ребер в Птицееде не было, и ничем не удерживаемый бес сполз через хоботок в банку с пивом. Обуянный любопытством Игрунка вытянул вниз морду, задрав вверх хвостик, на котором теперь висели четыре дымовых бублика. 
- Мармазетка черножопая! – зашипел злобно Птицеед, вываливаясь из сапога, - пей тут из-за тебя теперь пиво с чертями! – Он еще раз потряс пивную банку, облив все вокруг жирной желтоватой пеной. Черт колотился внутри об стены банки рожками и копытцами, но вылезать отказывался. 
- Не смей меня так называть! – Игрунка целился из штуцера прямо 
между жвал Птицееду. Черт, желая принять участие в смертоубийстве, выпрыгнул из пивной банки, и запрятался в штуцерный патрон. 
- Мармазеткин сын, жопа полосатая! – топал ногами Птицеед. 
Оскорбленный в лучших национальных чувствах Игрунка спустил курок. Тут же Птицеед плюнул в жерло штуцера, залепив раструб упругой мембраной. Раздался выстрел, Черт верхом на пуле ткнулся в мембрану и застрял, так что видна была снаружи его расплющенная поросячья мордашка. Птицеед отобрал у напуганного Игрунки штуцер и лихо завязал ствол узлом позади черта. 
- Что ж, есть чуть-чуть нечистых сил! – подытожил Птицеед. Выжал пропитанный пивом песок в банку, добавил бензина, залпом выпил смесь, схватил жвалами Игрунку за шкирку, засунул связанный узлом штуцер с Чертом внутри себе в яйцеклад и полез в кабину грузовичка. 

Далеко внизу двигалась, тяжелая рельефная вода, торчала грозная темно зеленая осока, проносились вниз к водопаду, упавшие ветви деревьев, на которых жались друг к другу ожидая гибели мокрые маленькие зверушки. В раскаленном золотом небе в лучах и в крови парили худые, грязные хищные птицы, истерично общаясь посредством скрипучего клекота. Здесь же, над рекой в мясной пещерке, в тени огромных кожистых листьев было, как в подмосковной беседке в конце сентября, прохладно, грустно, отстраненно. 
- Бегемот, грубое, тупое, беспардонное, и твердое животное. Более-менее мягкий он только здесь, в ухе… - Птицеед высунул наружу длинную, мохнатую ногу, и поймал на лету крупного комара. Размахнувшись, что есть сил, он всадил комара хоботком в кожу бегемотьего уха у себя под ногами. Благообразный, очкастый комар, шокированный поначалу таким обращением, просек в чем дело, перехватил барсетку и стал сосать. Тем временем Птицеед воткнул второго комара рядом с первым. Когда комары насосались, и брюшко каждого превратилось в кровавый пузырь, Птицеед выдернул их, откусил одному половину брюшка, и стал прихлебывать из комара бегемотью кровь, держа его за хоботок тремя пальцами, как фужер. Второго комара он протянул Игрунке. Тот сунул лакомство в рот брюшком, и стал вкусно причмокивая облизывать, как чупа-чупс. 
- Есть немного вещей, ради которых стоит жить! – протянул Птицеед… - И парной вечерний бегемот в самом начале списка… 
- А я уже стал охотником? – Игрунка склонил голову на правое плечо, так, что ухом коснулся земли. 
- Ничем ты не стал. Кушай, не обляпайся. 
- Чегой-то? Мне хочется! 
- Чего тебе еще хочется? 
- Стать охотником. 
- Не смей больше так говорить. 
- Почему это? 
- Нельзя. 
- А чего будет? 
- Беда будет! 
Беда не заставил себя ждать. Он высунул злобную татуированную рожу из тростника, поправил вдетый в мочку уха осциллограф, подобрал синюю отвисшую нижнюю губу, и вытянув расплющенный палицей нос понюхал воздух. Пахло бегемотьим дерьмом. «Дыджь!!!» – подумал про себя Беда и резко метнул широкое косматое копье в торчащую из воды бегемотову задницу. 
Из развилки ствола за Бедой наблюдал Егерь. Егерь был бур и любил родную саванну. Только харя у него имела неприятный пурпурно-фиолетовый оттенок. Бегемот был занесен в красную книгу, а Беда в черный список браконьеров рецидивистов. «Я тебе дам дыджь!!!» – рявкнул Егерь и вмочил ржавыми кривыми гвоздями из длинного кремневого ружья с шестигранным стволом, целясь по набедренной повязке. Задетый гвоздем осциллограф расплескался по мутной коричневой акватории. «Опп-па!!!» – подумал, вжав голову в плечи Беда, ввинчиваясь в осоку. Лишь мелькнули сквозь пороховой дым его шрамированные пятки. Бегемот брезгливо вздрогнул, вышел из реки, и медленно, размахивая торчащим из жопы копьем пошел в душное марево. В его ухе оправился от стресса Игрунка, оглядел себя, проверил, все ли ушки на месте, и понял, что с перепугу почти уж совсем доел хрустящего Птицееда. 

Игрунка раздвинул траву и высунул нос наружу. Убедившись, что вокруг нет никого голодного, он вылез целиком, и встал, расставив ноги на ширине плеч, и скрестив на груди передние лапки. Прямо перед ним был огромный цветной, свирепый и в ленточках тотемный столб. У подножья столба стоял шикарный шезлонг цветов народного кенийского костюма. В шезлонге, опираясь на скрученный спиралью разноцветный хвост, сидел Хамелеон, задние лапы его и левый глаз были заняты собираньем кубика Рубика, зато в передних лапах Хамелеон лениво крутил калейдоскоп, глядя в него, соответственно правым глазом. 
- Угу… - заметил Хамелеон, отвлекаясь разом от обоих девайсов. – Никак орда свирепых мармазеток… 
- Не смей меня так называть! – Игрунка оскалил желтые и востренькие передние резцы. – Слышишь ты… 
- Хам! – представился Хамелеон, протягивая Игрунке бородавчатую лапку. – Называйте меня Хам. Моя специальность - работа языком и визаж. А Вы какой род деятельности изволите практиковать? 
- Я Игрунка, и я познал вкус своего старого учителя! – ответил Игрунка. – Я хочу стать охотником. 
- Вот как, я думаю, что смогу быть тебе полезен. 
- Это еще чем? 
- Я могу сделать из тебя охотника. 
- Прямо сейчас? 
- Ну.… В течение двух-трех дней… 
- А чего так долго? 
- Как тебе объяснить… В общем, таковы особенности моего метаболизма. 
- А что я должен делать? 
- Для начала, отойди на пару шагов назад и закрой глаза. 
- Это еще зачем? 
- Затем, что такие приемы охоты… 
- Аааа! 
Игрунка повернулся спиной к Хамелеону, и чеканя шаг круглыми от изобильного пуха полосатыми лапками, отмерил означенное расстояние, обернулся и зажмурился. Однако через миг ему стало скучно стоять, зажмурившись, и захотелось подглядеть что там и как. Оказалось, что хамелеон метнул в него свой длинный трубчатый, раздвижной язык. Смущенный такой ситуацией, Игрунка распахнул пасть, прыгнул вперед, нанизался в полете целиком на длинный язык и откусил его возле самой хамелеоньей морды. Секунды три Хамелеон и Игрунка смотрели друг на друга сведенными к переносице глазами, потом одновременно отпрянули. 
- И в чем тут смысл? – поинтересовался Игрунка у Хамелеона. 
Тот в ответ только бешено вращал глазами и делал возмущенные жесты. 
- Мне не нравится ваша манера преподавания. Сильно провисает теоретическая часть. – Подытожил Игрунка, и стал карабкаться на тотемный столб. 

На плоской, широкой верхушке столба, перед жуткого вида рогатым и косматым алтарем сидел в позе лотоса Богомол, молитвенно сложив огромные хватательные лапы. На одной из лап болтались сальные зеленоватые четки, а шею Богомола стягивал белый крахмальный воротничок. Вообще вид Богомол имел удивительно глупый. Игрунка несколько раз обошел вокруг него, Богомол не шевельнулся. Расстроенный, что его не замечают, Игрунка на всякий случай решил пометить территорию, встал на алтарь, и, задрав вверх правую ногу, весело помочился Богомолу на голову. Богомол, фыркнув, вышел из транса и захлопал тупыми с поволокой глазами, на его узком лбу лежала, словно третий глаз здоровенная мутная желтая капля. 
- Что ты тут делаешь один? – задал поскорей вопрос Игрунка, надеясь, что за беседой Богомол скоро позабудет о том, что только что был помечен. 
- С Дятлом говорю. 
- Ну и где этот Дятел? – Игрунка огляделся, посмотрел вверх, и даже свесился со столба, держась за кромку задними лапками. – Вранье, нету здесь никакого Дятла! 
- Дятел есть везде… - спокойно, растягивая слоги, и не интонируя ответил Богомол, он решил, что Дятел наконец послал ему ученика. – Мы в нем, а он в нас… 
- И чего он в нас делает? – заинтересовался Игрунка. 
- Ничего… - Дятел - это такой охотник, который вообще ничего не делает. 
- Охотник? 
На игрункиной мордочке отразилось такое острое, сверкающее любопытство, что Богомол зажмурился и быстро-быстро стал бормотать: «Сидел дятел сидел спятил…» 
- Кто спятил? – Игрунка совсем запутался. 
- Ты о чем? – прервал медитацию Богомол. 
- Так… просто интересно… кто спятил, Дятел, ты или я? 
- Никто не спятил. Просто если без конца повторять эти слова, Дятел пошлет тебе Удачу, Удача принесет Добычу и ты будешь сыт. 
- Аааа! – протянул Игрунка. – Странно, никогда ни о чем таком не слышал. Может, лучше пойдем кого-нибудь поймаем? 
- Дурачок! Если много ходить, то быстро проголодаешься! Так? 
- Так. 
- Слава Дятлу, если, вконец избегавшись и проголодавшись, ты кого-нибудь поймаешь и съешь. А если нет, что тогда? 
- Не знаю… 
- Тогда ты похудеешь, и как следствие умрешь… 
- А что ж делать? – Игрунка осознал, что все время мог похудеть до смерти, и теперь трясся от страха так, что столб ходил ходуном. 
- Ничего! – нравоучительно ответил Богомол. – Дятел самый лучший охотник, и он совсем ничего не делает… Что из этого следует? 
- Нууу… Наверное следует, что чем охотник лучше, тем меньше он делает, – ответил Игрунка после десятиминутного размышления. 
- Точно! – Богомол обрадовался сообразительности обретенного ученика. – Вот и сиди спокойненько. 
Игрунка посидел минут пять. Посмотрел направо, потом налево. Почесал за ухом задней лапой… 
- Опять делаешь! 
- Чегой-то я делаю? – удивился Игрунка. 
- За ухом чешешь. Смотри, проголодаешься, похудеешь… 
- Ой, - перепугался Игрунка, - а как же. Скучно ведь. 
- А ты повторяй за мной, и скучно не будет, - Богомол снова сложил перед собой колючие хватательные лапы и забормотал – Сидел дятел сидел спятил… 
Игрунка закрыл глаза и стал по кругу повторять эти слова. Было скучновато, но терпимо, уши больше не чесались. Так прошел час. Вдруг столб зашатался, заскрипел, и запахло вокруг тяжелой, крупной, не разу не мытой самкой. 
- Что это? – шепотом спросил Игрунка. 
- Удача пришла, – ответил Богомол. 
Игрунка, зеленый от любопытства подполз к краю площадки на столбе. Внизу и правда была Удача. Она чесала об столб огромную в складках черную задницу, на голове у нее имелось широкое спутанное гнездо жирных волос, а спереди болтались отвисшие до колен могучие татуированные груди. В правый ее сосок был продет утюг, а в левый настольная лампа. Удача кряхтела и терлась спиною об столб. Ей было приятно. С появлением Удачи небо вокруг столба наполнилось целым роем крупных сытых насекомых. 
- А чего это она сюда ходит? – спросил шепотом смущенный отчего-то Игрунка. 
- Свиданье у нее здесь, - хрустко бросил Богомол. 
- С кем свиданье? 
- С Бедой, с кем же еще. Хватит трепаться, пришла Удача - хватай добычу. – Богомол сомкнул хватательные лапы над головой, поймал жирную зеленую муху, и запихнул ее в себя. 
Игрунка высунул язык, на который сразу присели три слепня, величиной с его голову. Игрунка захлопнул пасть и разжевал слепней. «Не очень-то вкусно…» – подумал он про себя, и прослезился, вспомнив старого учителя, Птицееда. 
Когда Удача, в обнимку с Бедой ушли в непрозрачный жесткий кустарник, Игрунка сыто прилег на спину, и некоторое время размышлял, глядя на верхушки деревьев. Потом неожиданно вскочил, взял себя за подбородок, и, глядя Богомолу в пустые глаза, спросил: 
- Послушай, а Дятел бормочет? 
- Нет, - ответил Богомол, - чего ему бормотать, он же Дятел. 
- Значит он Лучший охотник, а мы так себе. 
- Почему это? 
- Потому, что бормочем. 
- Ну да… Он Лучший, мы бормочем… Ну, так остальные вообще что попало делают. И худеют. 
- Я хочу быть Самым Лучшим Охотником. 
- Смири гордыню. Сиди спокойненько. 
- А что нужно чтобы стать, как Дятел? 
- Дятел его знает. 
- Думаешь, знает? 
- Конечно, он же Дятел! 
- Ну, так я пойду к нему, спрошу. Кстати, не знаешь, как к нему добраться? 
- Все пути ведут к Дятлу. Сиди себе. Сиденье тоже путь. 
- Да ну, скучно… Если сиденье путь, то хожденье тем более путь. 
- Смотри, похудеешь! 
- А худенье не путь? 
- Путь, но неприятный, кушать все время хочется. 
- А если хорошенько запастись едой и ходить? 
- Не знаю. Я не пробовал. 
Игрунка обошел верхушку столба по кругу. Он размышлял, кем бы ему запастись. Что-то подсказывало, что следующий раз Удача придет не скоро. Наконец он придумал… Когда Игрунка спрыгнул со столба изо рта его торчали хватательные лапы Богомола. Они грозно шевелились. Преодолевая страх, Игрунка запихнул их к себе в рот, и поскакал в сторону леса. 

Кончился страшный изумрудно-сиреневый, непрозрачный ливень. Игрунка вылез на оранжевый свежий пень и застыл, восхищенный. Вокруг блистала мощными красками, вся в мокрых искрах, широкая поляна. Пятиэтажная радуга пересекала небосвод. Огромные, величиной с задницу Удачи, цветы лежали в развилках морщинистых, цвета свежего бегемотьего дерьма сучьев, а надо всем, на привязанной к груде воздушных шаров жердочке сидел сладко, немыслимо счастливо щурясь, самый настоящий, цветной и непостижимый, странный, пронзительный, озорной и бессмысленный Дятел. Волна холодного, пузырящегося счастья затопила все Игрункино существо. Он вдруг ощутил сухую, уютнейшую жердочку в лапах, свежий ласковый ветерок, тревожащий перья, окинул поляну мутным от счастья взглядом птичьих, прищуренных глаз… «Эх, Дятла я кусок!» – подумал Игрунка, и больше уже не думал… Потому что Дятел не думает никогда, настолько он хороший охотник.

СМЫСЛ ПСА

Тилия бросил несколько сухих рыбешек в огонь. 
Угли зажглись тем самым злым веселым огоньком собачьих глаз. «Ну вот еще, - подумал Тилия, - Теперь то все это к чему». 
Высокая волосатая Клара с длинными руками и ногами улыбалась в гамаке, возле плетеной стены. Тилия снял рубашку и забрался в гамак. Клара пахла тиной, сырой шерстью, голова ее пахла птицей, а живот напротив копченой рыбой и солониной. Внутри женщины было тускло, тесно и жарко, как в овине июльским вечером. Между выступающих позвонков любимой спины была живая влага. Тилия облил сзади ее крестец и, вместо обычного мгновенного отвращения, ощутил страшную, разносящую пространство хижины нежность. Это чувство открыло стены, и словно приподняло за уголки мир, так что Тилия увидел сквозь грудную клетку Клары острые дома, в шести днях пути на севере, мертвого рыбака, лежащего в лодке, затерявшейся в одной из проток устья Соти, всадника в зеленых крагах и с малиновым арбалетом (всадник этот имел на правой ноге костяную петушью шпору, и питался разведенной в масле женской кровью, отчего с каждым днем становился опасней), увидел в камышах зябкую, продолговатую выпь, увидел лоснящуюся толстую молодую царевну, натирающую маслом небольшие пахучие ступни, увидел восемнадцать татуированых дударей, увидел быстрых прозрачных людей, пробивающих днища судов ножами из рыбьей кости, вооруженного топором шамана, и лежащую в лунном свете его тяжелую жену, с огромными мускусными, покрытыми короткими белыми колючими волосками, бедрами, увидел намокшего в росистой, в рост человека траве удода, увидел ржавые, с выбитыми стеклами поезда, мчащиеся через маслянистый грохочущий виадук, и в одном из вагонов он нашел опиравшегося на пищаль худого человека, подошел к нему и произнес: «Мы расстались в лесу». Человек поднял голову и спросил: «У тебя есть с собой?». 

<>Тилия кивнул в знак согласия головой, достал из поясной сумки жестяную лакированную квадратную коробочку, темную от времени, на верхней крышке которой нарисованы оказались два симметричных дрозда. Незнакомец закатал рукав, обнажив темную вывернутую, гноящуюся рану на плече, и высыпал на нее часть имевшихся к коробочке красных кристалов. Тут же рана его словно заколосилась. Какая-то белесая шевелящаяся жутковато травка поднялась по берегам мясного оврага, в глубине этого оврага словно зарычал кто-то, но зарычал словно смеясь, и блеснули желтые собачьи глаза. Но нет, это конечно были только капельки гноя. 

Тилия отвернулся, достал из той же цилиндрической поясной сумки маленькую бутылку, сделал глоток и зажмурился. Он очень давно не видел Клару, несколько лет… Отсюда, от семи полупустых нищих городов, до реки Соть примерно шесть недель пути, так что он сможет снова увидеть Клару. Если конечно не… Представился кургузый человек с раздвоеным на конце мечом, женщина на четвереньках, и меч прошибает ее насквозь, и жуткий этот человек бросается, и тискает и мнет ее умирающую, а из лежащего кособоко в траве котелка течет вкусная, мутная, розоватая уха, и смотрят вареные, мертвые головы окуней. «Клара! - закричал Тилия, и в один размашистый удар разметал осиновым, зеленым, мокрым бревном по всей поляне мозги кургузого. «Клара!» – Тилия перевернул женщину, но нет, это конечно была не Клара, верхняя, вздернутая губа убитой шевельнулась, и она сама без помощи Тилии закрыла глаза. Да и откуда здесь, в ограбленных рыбатских поселках около железных островов могла бы оказаться Клара? Отсюда до ее хижины пути было не меньше трех месяцев. 

Тилия подошел к тяжелому, оранжевому, смрадному рыбачьему срубу. За дубовым забором светилась необходимая ему большая парусная лодка. Ворот не было, их снесли лихие, снесли из чего-то мощного и, наверное, огнестрельного несколько дней назад. Путь к лодке был бы открыт, если бы не пес. Пес стоял в проеме ворот, ровно посередине. Он был желтым и большеголовым, в глазах его плескались холодные веселые оранжевые мальки. Собака обнажила щербатые зубы в улыбке почти человеческой, склонила голову. Из правого угла ее рта скользнула на земь острая, быстрая струйка слюны. Тилия нащупал в кармане маленький пистолет. Стрелять не хотелось, потому что шум и мало патронов. Пес коротко весело рявкнул, и лай этот был как-то очень уж похож на смех. Тилия повернулся и пошел восвояси, раз и навсегда позабыв про лодку. Он отчего-то знал, что пес не прыгнет к нему на спину. Тилия закрыл глаза. 

Он шел медленно, вслепую, расставив в стороны руки. Ветер усиливался, стальной брус шириною в ладонь вибрировал, весь древний, железный мост дрожал от ветра, и от каких то своих собственных внутренних мелких печальных вибраций. Тилия знал, что глаза открывать не стоит, он и так видел внутри себя весь ландшафт: мокрый безлесый каньен с гремящей на дне рекой, и обглоданный небом железный остов виадука, по одному из брусьев которого шел он, Тилия, человек с закрытыми глазами, балансирующий, расставив в сторону руки. Когда ветер вокруг стих, он открыл глаза и спрыгнул наконец на твердую почву. Тилия оказался здесь не один, прямо перед ним стоял невысокий, гибкий очень мускулистый человек и в каждой руке его было по сабле. На щее человека висел богатый серебряный амулет из четырех переплетенных серпов.
– Я видел, как ты шел, - сказал человек, - ты закрывал глаза. Скажи зачем ты закрывал глаза?
- Я просто знаю, что не умру, что не могу оступиться, а с закрытыми глазами не так страшно.
- Ты умрешь непременно, и прямо сейчас. – Человек пошел на Тилию, выставив сабли вперед.
Тилия тоже двинулся на незнакомца, и просто прошел сквозь него. Даже показалось Тилии, что рассек он грудью того человека на две части, и две сабли коротко звякнули о камни, а медальен остался на шее у Тилии. 

За рыжим выступом скалы обнаружилось сложное террасное строение, крытое свинцом, Тилия улыбнулся, и решил, что сейчас выпьет пива с кофейными зернами. Пьяный Тилия рассказывал беззубому, зеленоватому, постоянно жующему что-то человеку. «Ночь была теплой, даже душной, невиданное количество звезд. В такую ночь похоть обычно просто душит, и, как на зло, у меня не было с собой ни грама спиртного или еще чего-нибудь... Представь себе эту плоскую, ароматную степь, и нескончаемый, уходящий в две стороны частокол высотой в три человеческих роста. Вдруг возникли ворота, открытые ворота, и в лунном свете то ли рычащий то ли тихо подхохатывающий желтый пес… Запах цветов и гари, и я отчетливо вижу, что там, за воротами точно такая же пустая на четыре дня пути во все стороны степь.» 

Последний раз Тилия увидел пса в дверях Клариной хижины, когда пришел домой. «Ну уж нет!»- подумал он, обошел хижину сзади и незаметно проник в нее через окно. Клара была внутри. Она сидела на полу и острила ивовые прутья для охоты на кротов. Тилия подошел и нежно обнял ее за спину. Напуганная неожиданностью женщина не глядя ударила его в бедро заостренным прутом. Прут глубоко проник в мышцу, но Тилия не думал об этом, он обнимал любимую. Почти неделю они не отходили друг от друга, и не вылезали из гамака. Все это время рана кровоточила и гноилась, на шестой день с Тилией случился горячечный бред, а потом навалилась на него горькая, сырая слабость. Тилию по ночам, в больной полудреме мучило чувство, что он вот-вот вынырнет из липкого, обрывистого страшноватого сна, однако смертельно больные часто ощущают такое. Клара сначала тихонько плакала, а потом сразу стала какой-то пепельной, сухой и словно что-то поняла. Когда Тилия решил про себя, что не доживет до рассвета, он позвал Клару. 
- Почему столько лет я не мог умереть, а теперь вдруг умираю - спросил он у этой новой, странной Клары.
- Потому что ты наконец побывал со всех возможных сторон собаки. – ответила женщина и стала совсем горькой, чужой, непрозрачной.<>

ОТЕЦ ЧЕРЕПАХ
	Чем дальше от нас предмет, тем меньше он кажется. Чем дальше в прошлое от нас событье, тем короче кажется отрезок времени, в котором оно живет.

	Первое солнце звали Ягуар. Последний ягуар сомкнул пасть на горле последнего человека, и закатилось оно.

	Второе солнце называлось Ветер. Люди смотрели в струи, несущие листья и пепел. Отдельные люди успели превратится в обезьян, но ветер унес и этих. И закатилось второе солнце.

	Третье солнце было горячее других. В бронзовых норах коротышки ковали железо. Умный хохочущий воин был убит прозрачным скачущим камнем. В слепящем свете не было видно лиц, и, чтобы узнавать друг друга люди выжигали горячим стилом тавро у себя на лбу. А потом все смыл огненный ливень. И закатилось горячее солнце.

      Третьим солнцем была вода. Когда рассеялся пар в болотах закопошились дети. Сквозь длинные просветы в плотных сиреневых тучах парило душное мокрое светило. В домах на сваях, в покрытых зеленым налетом горшках кипело варево из лягушек. В мангровых корнях завелось могучее племя жадных зеленых людей, и обезьяны нырнули в воду, чтобы до них добраться. Однажды все младенцы мира разом заголосили, увидев вместо пяток раздвоенные хвосты, а потом разом замолчали, потому что все стали рыбами. Мокрое солнце плеснуло в небесный свод огромной, смывающей все волной, и закатилось.

Пятое и последнее Солнце зовут Движение, и еще его зовут Науиолин, Неподвижно мчащийся орел, и еще его зовут Танатиу, Тот, Который Пьет Кровь Побежденных Воинов. Дом его в шестнадцать раз больше чем мир, и каждое бревно в стене дома его в сорок раз больше чем весь его дом. Он бежит так быстро, что оказывается там , где уже был, перед тем посетив все остальные места, и никто не успевает заметить, что он отлучался. Каждую ночь он идет под землей так же, как мы ходим через колючий куст, теряя клочки одежды, и капли крови. Но в каждой капле крови его могут захлебнуться одинадцать деревень, поэтому Воин бьет копьем в темноту, не думая кто в темноте умрет, враг его, брат его, или он сам. И карлик без головы, Мечущийся Колибри, шепчет Воину «да». В доме своем Танатиу устроил сад, запах цветов которого способен воскресить вяленого угря. В саду этом пруд, шире него только лицо самого Танатиу, а глубже только раны через которые уходит кровь Танатиу, когда он идет под землей. Пруд этот сплошь покрыт сверкающими водяными цветами. На листьях цветов спят красавицы брошенные в колодцы, а в венчиках, вверх ногами в густых ипареньях цветка висят красавицы умершие под ножом. Это гарем Танатиу. Он любит их спящими, и сам спит, когда любит, а спит он, когда идет под землей, а чтобы были силы, на поход, на любовь и на сон, пьет во сне Танатиу кровь побежденных воинов. Поэтому разбудив Танатиу, сразу прервешь ему сон и битву, еду и любовь. Сам подумай, что станет с тобой потом. 
И вот однажды Танатио разбудили. Проснулся Неподвижно Мчащийся Орел от костяного стука идущего из-под воды. Танатио открыл глаза, кровь воинов пролилась в воду, и увидел он, что цветок, пленниц которого он любил, засох, ушел на дно, и любил он тину. И еще много цветов засохло, а из под воды доносится костяной стук, и поскрипывание жвал. Протянул он руку на самое дно пруда.  Достал оттуда Отца Черепах, Костяную Плошку. «Что там внизу?» - спросил у Отца Черепах Танатио. «Там мои дети, - ответил Костяная Плошка – Они едят корни цветов и непрестанно совокупляются, чтобы было много черепах». «Ах дети!!!» – завопил в гневе Танатио, вырвал Костяной Плошке сердце, бросил Отца Черепах на твердую воду и стал топтать в ярости, рядом с которой ярость тысячи воинов, слабее предсмертного писка москита. И в ярости поклялся он самим собой самому себе, что будет топтать черепаху, пока не растопчет. Но кто растопчет черепаху? А тем более Отца Черепах… Так и топчет Танатио Костяную плошку и по сей день. Будь у Отца Черепах сердце, сжалился бы он над Танатио и отполз бы из под ног его. Но Танатио сам вырвал сердце у Костяной Плошки. И в летящих веках бессердечный отец черепах забыл свою вину, а Танатио забыл обиду, и, однажды, спросив себя: «отчего я пляшу на спине черепахи? - сам себе ответил он – Оттого, что танцую!». А танцуют обычно от радости, и боги, и люди, и черепахи, и последние жадные зеленые твари скрывающиеся среди мангровых корней. Танцует Танатио, Пляшет Науиолин на спине черепахи посреди пруда, в плошке воды из которого уместились бы все океаны.

ЛЕГЕНДЫ НИЖНЕГО ОЗЕРА

ВОШЬ.

Вначале вождь был Арат. И жил он шесть сотен лет. Отличаясь большим могуществом чресел, имел он сорок жён, одна другой здоровей и ленивей. Сытые были бабы, да ладные оттого, что слыл Арат большим охотником и кормил он их от пуза. Однако не было ему довольства и хотелось пущего женства. Прослышал Арат, что по ту сторону Красной горы сидит на глыбе масляного туфа женщина, имя которой просто Мать. Что не делает она ничего никогда, только вшей у себя на голове давит, отчего в ней великая красота и сила женская за века скопилась. Что сыта она сама собой и ждёт мужа нового себе, потому что старый был так велик и могуч, что в твёрдой земле утоп.

Пошел её искать Арат и нашел, конечно. Встал внизу и сказал всё, что хотел. "Хорошо, - она ему отвечает, - только ответь мне на одни вопрос. Кто ты такой, Арат?". А сама поймала вошь в голове и сдавила легонько. Чувствует вождь, что-то его душит. Понял что, и говорит ей: "Я вождь, я Арат". Она еще сдавила и снова спрашивает. Арату противиться легко, да думает он, скажу ей, что она хочет, дело скорей обделаю. И говорит: "Я вошь у тебя в пальцах". "Ах, ты вошь, - отвечает она, - а мне вошь не нужна, вшей я давлю". А как назвал себя богатырь вошью, тут сила его и пропала. Задавила его Мать тут же.

А вопрос её был таким, в ответе на который ни правды, ни лжи быть не может, и некому на этот вопрос ответить, ведь сыта Мать сама собой, муж ей не нужен. Сидит она на глыбе масляного туфа и вшей давит.
ПОДВОДНЫЕ НЯНЬКИ.

Теперь каждый придурок знает, что катаясь на лодке по Нижнему озеру, нельзя вглядываться в воду. Однако, естественно, были времена, когда мудрость эта оставалась человечеству недоступна.

Катались как-то несколько беззубых детей по озеру, и один самый маленький, никчемный да худой засмотрелся на солнечные блики на воде. И увидел он в объёмных гулких глубинах огромные игрушки и изумительных ласковых женщин. Потянулся он к ним, перегнулся, плюхнулся в воду и погрузился на дно глубочайшего из озёр.

Обступили его подводные няньки, зеленое солнце вверху наполнило тело томительным счастьем, и, забыв о своих товарищах, стал он метаться, как лягушонок среди добрых игрушек, а нежные женщины всячески угождали ему. Однако захотел он похвастать своим счастьем, и жалко ему стало детей, что остались на поверхности. Попросил он нянек, и они, закрутив лодку в пузырчатом водовороте, приняли в свой дом еще много его товарищей. Долго играли дети в лунном прохладном забвении почти-что болезненного счастья, но однажды поднял тот самый мальчик голову на луну и вспомнил, как вламывалась она, жёлтая и грубая, сквозь двери, и не было спасения от колючей соломы и мясного дыма, нельзя было не наесться и не уснуть, не было совершенным забытьё, приходилось просыпаться и пить, и все было утомительным, звуки и запахи. Захотел мальчик покоя и забыться для всего своего рода. Попросил нянек. Круглая гора дала трещину, и верхнее озеро рухнуло на долину, смыв деревню, в которой когда-то жил мальчик. Мальчик увидел, как по песчаному дну бредут навстречу ему изумлённые силуэты вытянутых взрослых, спокойных и прозрачных, как ливень. Они приветствовали и обнимали мальчика. Один мужчина посадил его на закорки. Мальчик подумал, что это его отец, однако не важной стала степень родства. Здесь, в текучем стекле, все были равно родными. Мальчик беззвучно захохотал, и глаза его, отражая рыб, вспыхнули ещё раз. Он попросил такого счастья для всего мира. Вся вода, что ходит наверху, рухнула разом на землю и погребла всё, что было на ней. Увидели это подводные няньки и страшно рассердились на мальчика, отобрали у него игрушки и прогнали от себя. Долго и мучительно брёл он по дну мимо низких пучков растений, поднимая винтообразный песок. Но вот голова его показалась над поверхностью, он вдохнул воздух и, шатаясь, выполз на пребрежный ил, на новую и пустынную землю, где обречён был жить теперь в долгом одиночестве. Голова его закружилась, он лёг, спрятавшись от злого солнца в тень выброшенной коряги. Не просыпался он от укусов крабов и не почувствовал, когда упала на него крестообразная тень разогнавшей крабов птицы, мухи покрыли его ноги, а ил на ступнях высох и стянул кожу. Мальчик не просыпался, и сон ему виделся полный красного, щекочущего, щиплющего, вопящего месива, которое было так безнадежно везде, что не хотелось шевелиться и пытаться прогнать.

Когда он наконец открыл глаза и поднял голову, то увидел спешащих к нему коротких и оранжевых людей. Впереди всех неслись чумазые дети, с которыми вместе он катался на лодке по Нижнему озеру.

СОБАКА, ОБМАНУВШАЯ СВОЕГО ХОЗЯИНА.

Охотник Мур был глупым и неуважаемым человеком. Не любила его жена, и презирала собственная собака. Жена изменяла ему, так как сам он был мало на что способен, и вскоре мужчины, со слов своих жён, обозвали ее грязной женщиной. Однажды дети долго издевались над ней, а потом мальчик кинул в неё камнем и выбил глаз. После этого женщина опустилась, стала неопрятной, забеременела от чужого и умерла при родах. Муж не горевал о ней. Для этого у него было мало ума.

Охотника Мура презирала его собака. Она вынуждена была подчиняться этому ничтожеству, так как некая её часть истерично любила его. Она была сильной собакой, но Мур был плохим охотником и часто оставлял её голодной. Другие собаки гордились хозяевами, а она думала, что все псы и люди глупы, как свиньи.

Однажды Мур и его собака охотились в болотах. Собаки чутьём знают кочки и трясины. Собака бросилась преследовать черного зайца и побежала там, где может пройти только быстрый и легкий зверь, в надежде, что хозяин попадет в трясину и погибнет. Она догнала зайца и растерзала на залитом солнцем пятачке сухой вздыхающей травы между двумя живыми кустами. Так она обманула своего хозяина. Возвращаясь, увидела собака свежую полынью в ковре из сухой травы и поняла, что здесь могила её хозяина. Довольная возвращалась она в деревню, но, к её удивлению, собаки почтительно смотрели на неё, а люди здоровались, кивая головами. Один встречный охотник даже сказал: "Привет, Мур!", и засмеялся в кулак. Когда собака поняла, что произошло, ей захотелось завыть на всю ночь. Она склонилась над ручьем, откуда на неё глядело отражённое лицо обманутого охотника.

С тех пор охотник Мур прослыл удачливым охотником. У него были чутьё собаки и сила оленя. Он добывал столько мяса, что можно было прокормить две деревни. Он построил большой дом и завел стадо, у него было четыре женщины и восемнадцать детей. Он уже подумывал отделиться и основать свой род. Ненавидели его только собаки. У него же самого никогда пса не было.

Однажды ему подарили щенка. На глазах поражённого дарителя он откусил крошечной собачке голову и бросил тельце в пыль. С тех пор к его дому стали приводить ненужных хозяевам псов. Мур убивал их мгновенно и жестоко. Вскоре собак стали приносить из других деревень. Мур пробовал гонять этих людей, но они приходили каждую ночь, и до утра у него под окнами выли больные, шелудивые и старые псы. На ветвях его деревьев росли вместе с яблоками зашитые в холщовые мешки новорождённые щенки. Они пищали в душной тьме.

Так замечательных охотник Мур, в последствии вождь и глава рода, оказался до самой смерти связан с ненавистными ему собаками.
КРАСНАЯ РЫБКА.

Старая огромная большеногая Гала вылезла из своей спрятанной в траве норы и, ленясь вставать на ноги, покатилась медвежонком по поросшему соснами склону, по мягким иголкам вниз, к привычному ручью. В её длиннейших спутанных волосах были иголки, мёртвые листья и паутина. Возложив живот свой на крошечный обрыв над чёрным и зябким омутом, стала она всматриваться в лучистый от полуденного солнца глаз кружащейся воды. Затенённая ветвями вода ничего не отражала, и по причине медленного вращения не было на ней ряби. Она всматривалась долго, и её литое, похожее на маску лицо ничего не выражало, но вот медленно, как выплывает из-за крыш луна, начала появляться на её губах обычная отсутствующая улыбка.

Гала повзрослела очень рано и выделялась среди своих подруг хитростью и ленью. Жила она сиротой в пустой прохладный хижине, редко умывалась и причёсывалась. Она отлично знала, что собирать еду ей не обязательно, она всегда могла выманить её обманом у проходящих мимо простушек. Со временем подруги её обзавелись мужьями, и она стала обмалывать их детей.

Однажды она лежала, привалившись к пригорку возле своей хижины, и мимо её ног проходил колдун. Он нёс на спине огромный короб, под тяжестью которого сгибался. Взгляд его, направленный в землю, упал на колени Галы, и старик, почувствовав то, о чём и думать забыл, тут же предложил ей жить в его доме. Галу так потянуло к этому худому, чёрному от загара, старому человеку ,что она решилась, поднялась  и, держась за его узловатые длинные пальцы, преодолела расстояние до его дома.

У колдуна она жила счастливо и долго. Он не чаял в ней души, ему доставляло истинное наслаждение натирать мёдом её тело, кормить её из своих рук и дарить ей разные забавные вещи. Кроме того, он знал множество историй. Гала впервые поняла, насколько она любопытна.

Однажды, проснувшись на мокром рассвете, она увидела своего мужа, стоящим в дымном дверном проёме с топором в худых руках. Он, не сообразив, что женщина его заметила, бросился на неё, она ловко увернулась, топор провалился в пустоту ,а старик ударился виском об острый угол. Старик был жив, и Гала не стала бить его, она не была зла. Она ушла в лес.

Вниз по течению ручья, она нашла удобную нору. Лёжа на обрывчике, над водой, и глядя на её медленное вращенье, Гала жевала мясистый стебель и понимал, что скоро изрядно похудеет. Постепенно внимание её отвлекло что-то, напоминающее одновременно пламя и древесный листок в глубине омута. Снизу, танцуя по кругу и подрагивая, как весенняя канарейка, поднималась к поверхности красная рыбка. Танец этот одурманил и словно усыпил Галу. Он был хорош. Хорош, как кусать большой и сытный овощ и как видеть движение деревьев на вершине горы, похожее на сон перед самым пробужденьем. Потом рыбка начала удалиться, пока не стала красным клопом на поверхности воды. Гала подняла глаза. Сгущались сумерки. Она провела у ручья целый день. Однако она чувствовала, что абсолютно сыта. Все ощущения оказались притуплены, а желания удовлетворены. Удовлетворены голод и жажда, пресыщено любопытство.

Вечером, лёжа на постели из лапника в песчанкой норе, глядя на тёмное пятно на своде и думая о его происхождении, ленясь при этом встать и проверить, она вспомнила, что пела какую-то песенку в такт танцу красной рыбки. Ни мотива, ни слов она не помнила, но осталось чувство знания, из которого вскоре проклюнулись несколько историй, которые она рассказала сама себе.

Утром она снова пошла к ручью. И так было каждый день, вплоть до того утра, описанием которого мы начали нашу историю.

Рыбка уже появилась, когда вдруг в воде отразилось что-то чужое. Гала медленно подняла глаза. Над ней стояла девочка. рыжая и удивлённая. Гале не потребовались объяснения, чтобы понять, что девочку прогнали из деревни. и что ей негде жить и нечего есть. Она сказала: "Будешь жить ее мной в норе. Смотри, рыбка". "Спасибо",-ответила девчонка и стала смотреть в смут. "Там нет рыбки, там только солнце", - сказала она через некоторое время, и Гала поняла, что рыбки и правда нет, а просто блики солнца отражаются в подводных вещах. От этого Гале стало обидно. Тут же она поняла, что рыбка больше не появится, и что причина этого - её, Галы, минутная обида.

Девочка считана Галу ведьмой и кормила её за то, что та рассказывала ей свои истории. Историям не было конца, и Гале было лень размышлять о том, вспоминает она их или выдумывает. Она прожила очень долго, а когда умирала, к ней пришёл колдун, он гладил её грудь и бедра и напевал ту самую песенку, хитро ухмыляясь и щурясь, как довольный кот. Она хотела спросить его, но не успела.
Вот так вот. Я думаю, что умным людям ре стоит объяснять, что рыбка била действительно солнцем в воде, а колдуна не было вовсе.
ПРЕВРАЩЕНИЕ.
Маленький Ро заболел и, лёжа в невыносимом жару, думал, что в огне не страшно и не жарко только огню. Он забыл о родителях и других, о еде и сне. Он метался, горячий, как вода в проруби, в которую он провалился третьего дня. От боли и нескончаемости он стал огнем, пробежал по циновке, прыгнул на стены и скоро наводнил всю хижину, гудя во внутреннем счастье. В огне погибло всё население дома. Ро хотел плакать, но у огня не может быть слёз, он хотел рассказать о своей боли и ужасе убийства, но всё плясал и плясал над трупами родных. От стыда и человеческих взглядов он стал рыбой в узком и глубоком ручье, который катился вниз в пузырьках и белой пене, полном водорослей и объёмном. Рыбы молчаливы и странны, и оказавшись в лапах выдры, он от обиды за столь короткую жизнь и страха очнуться стал птицей, летящей над жёстким и осенним океаном. Вскоре он понял, что потерял стаю и, плавясь в чудном одиночестве, всё напрягал чувство земли, забывая о бесчувственных крыльях. В одиночестве и грёзах открылась земля, пустынная и холодная, как та, откуда он улетел. Небо лежало на ней и рвалось о жёсткие камни мутными лентами. Грёзы были непреодолимы и тошнотворны, и маленький Ро стал крабом, вылезшим на холодный и жидкий непитательный ил ловить многочисленных червецов и махать облакам непропорциональной клешней. Через полосу ила на краю деревни полз полоумный и пьяный старик, голодный так же, как и его привязанная в отдалённой хижине собака. Усмехаясь неизвестно чему и бормоча мерзости, он схватил одного краба, которым стал маленький Ро, и разломав панцирь, отправил в рот. Собака завыла в далёкой хижине, и маленький Ро от сострадания и грусти стал стариком, ползшим на замёрзших больных коленях через чёрную манную жижу. В желудке у старика что-то вспыхнуло горьким холодным светом, он разогнулся и посмотрел на свою хижину, откуда выбегала перегрызшая поводок жёлтая собака, посмотрел и, теряя всё, стал падать лицом вперёд. От сознания огромности себя и мускусной уверенности маленький Ро шагнул и стал тем, чего нам с вами никогда не увидеть, а если и увидеть, то увидевшие перестанут быть нами. Прощай, маленький Ро.
СМЕШЛИВАЯ ПАРОЧКА.

В те годы, когда страной правили три скрипучих старика, запретившие растить коноплю и варить пиво, жила на Нижнем озере, ближе к дельте реки Соть, девушка, смешливей которой не рождалось. Стоило во время купания кому-нибудь из подруг плеснуть в неё водой, как хохот сгибал её пополам, и она утыкалась лицом в расходящиеся от её тела круги. Это смешило её ещё больше, и она плюхалась на спину, норовя захлебнуться. Все говорили, что хохочет она перед пропастью, однако жила девушка счастливо. Правда, девченку не пускали на собрания, потому что её разбирал смех от напыщенного вида вождя. Не брали девушку на похороны и свадьбы. Её смешило, что людей жарят после смерти на кострах, как баранов, только последних вовремя снимают с огня. В свадьбе её смешили и наряды, и серьезные лица молодожёнов, и особенно жёлтые фигуры четырёх правителей, каждый из которых имел право попользоваться невестой до жениха. Только они этого не делали. Интересно почему. Однажды, во время засухи, её должны были принести в жертву. Однако, когда колдун собрался вырезать ей ножом грудь, она расхохоталась. Таинство было разрушено, и она довольная вернулась домой. Мать плакала и спрашивала, что может быть смешного в том, что их семья теперь опозорена? Девушка сказала, что точно таким же ножом, каким колдун хотел её зарезать, отец вечерами вычищает грязь из под ногтей, а мать чистит яблоки.

Однажды она привела домой парня под стать себе. Жилистого и худого, смешливого и конопатого. Мать позволила ему остаться. И всю ночь с чердака доносился их смех. Они смеялись над тем, что отличает их друг от друга, и не могли остановиться.

Утром мать поднялась на сеновал и позвала соседей. На чердаке никого не было. Там был только смех. Кто-то все громче и заливистее хохотал над вытянутыми лицами изумлённых, набившихся на чердак людей. Потом рассветный ветер рассеял смех как туман, разнёс его по равнине, и всё в мире стало как прежде.

ЛЮБИМАЯ ЖЕНА ОХОТНИКА.

Охотник и его жена жили на склоне горы, где не было ветра, и рядом падала вниз река. Гора была высокой, и до самого горизонта простирался под ней лес, ближе зелёный, а дальше тёмно-фиолетовый, особенно на закате. Они очень были привязаны друг к другу. Поэтому охотник не любил покидать жену, а если уходил, то оставался в лесу как можно дольше, чтобы запасти больше пищи и пресытиться чувством полной жизни, которое давал ему только лес. Если слишком долго он жил дома, то становился сонливым, скучным, а после, бывало, и заболевал.

Утром он сложил свой мешок и ушёл не для того, чтобы охотиться - он хотел дойти до чёрного леса на горизонте, леса самого страшного, который позволил бы ему потом жить со своей подругой очень долго. Жена весь день коптила мясо, а потом спустилась немного по склону смотреть на пушистых обезьян. Около реки было сыро и шумно, уютно и тепло. Обезьяны сидели на серо-жёлтом бревне не другом берегу потока, искали насекомых друг у друга, живые и постепенные, как молоко и время. Женщина подумала, что волосы её спутаны, и пошла вверх, ступая по острым камням в мягких меховых тапочках.                      ^

Охотник шёл через лес безнадежно долго, нигде не останавливаясь, не обращая внимания на укусы невидимых тварей и шипы неизвестных растений, не смотря на сгущающуюся мглу и усталость. Но тьма не настала, загорелся другой свет, как от огромного костра, деревья стали чёрными, прямыми и бесконечными, а земля белой и мягкой. Страх плеснул в голову охотнику, унося мысли и наполняя существо тела белыми хлопьями объёмного понимания.

Женщина села расчёсывать волосы. Она долго водила гребнем, глядя на огонь. Она выбирала насекомых, и вдруг ощутила, что муж её мёртв. Она почувствовала за дверью белые хлопья снега и бросила ногтем раздавленное насекомое в костёр. Никто никогда не раскажет ей, что выбирая клещей, она задавила ногтем своего мужа, плутавшего в её волосах. А жаль.
НЕВИДИМЫЙ ТОПОР.

Слышали невидимый топор многие. Но что-нибудь толковое рассказать о нём вряд ли кто может. Одни говорят, что руководствуясь стуком его, можно выйти из леса, если к примеру, заблудишься. Другие отвечают, что он наоборот в чащу заманивает. А мне вот представляется, что и те, и другие правы, а точнее никто не прав. Всё потому, что известно мне, откуда он взялся.

На холме, за собачьей косой, тогда стоял деревянный дом, в котором жил человек, разводивший коз и ловивший рыбу сетью. В детстве, во время войны, его оскопили солдаты, поэтому жил он совсем один. В гости к нему ходить считалось делом постыдным, к тому же говорили, что он болен проказой. А может и проказа, и всё остальное - так, байки. Просто жил себе одинокий человек.

Однажды проснулся он среди ночи от колючего синего света в окне, и так на пугал его этот свет, что спрятался он как ребёнок с головой под одеяло и пролежал так до рассвета.

Свет этот стал каждую ночь его будить, и однажды всё же решился он выглянуть в окно, а через пять-шесть дней и вовсе выйти из дома ночью.

Увидел он, что свет этот бьёт от леса, что каждое дерево бросает в темноту синие лучи, и что пронзают эти лучи дома и горы. Сразу многое ему открылось одним шлепком. Понял он, что деревья только кажутся посторонними, и что, пока есть это сияние, не будет в мире покоя и бессмертия. Взял он тогда топор и пошёл, чтобы срубить весь лес, прямо сейчас. Даже не подумал, что такая работа тяжеловата для престарелого кастрата, к тому же больного проказой.

Взялся он за дело ретиво, только щепки полетели, и так ему работа эта понравилась, что не чувствовал он ни усталости, ни голода, и забыл о себе вовсе. И только когда понял, что не видит перед собой кончика своего носа, который видишь всегда, очень испугался. Посмотрел он вниз, на себя и не увидел ни ног, ни рук, ни живота. Запаниковал он и бросился скорее дальше деревья рубить, чтоб забыть обо всём и не вспоминать никогда. Так и рубит до сих пор. А что рубит и где, он не видит, потому что глаз у него тоже не стало.
СНЕГ.

Жили выше по реке, в горах отец и сын. Оба насмешники, болтуны и пьянчуги. Однако умные как черти. Сидели всё обычно в кабаке, и все их угощали только за то, что знали они, какая трава от запора помотает, и чем надо бить беременную жену, чтобы урода не принесла. Сын обычно рано домой возвращался. Некрепок он был желудком, да и девки к нему вечерами ходили. Брюхатые, и так просто.

Отец же его напиться мог до такого чувства, что видел себя всезнающим пророком, причём друзья его, находившиеся рядом в меньшей кондиции, говорили, что был он в этом прав. Потому что отвечал он тогда на вопросы, к которым просто человек ответа знать не обязан. Например, спросишь у него, чем лягушка головастиков производит, а он раскажет  тебе про шестиногого человека с мозолью на каждой пятке, да так раскажет, что поймёшь ты и про головастиков, и про то, почему днём на трезвую голову луны не увидишь, и почему на хлебнем поле мочиться нельзя, а на бобовом всегда пожалуйста.

Однажды пришёл он утром в кабак, а там кабатчик помер, по какой причине заведение оказалось закрыто. Взяла его утренняя закономерная тоска, стал он стучаться поночалу, но вскоре уважение к памяти усопшего взяло верх, и поплёлся он домой, не зная чем выручить ещё более мучительно переживавшего рассвет своего потомка. Тут пришло ему в голову, что у святого отшельника, которых живёт там, где в горах середина снега, всегда была рябиновая наливка. Ну и пошёл он в горы, думая по пути, где старый хрен берёт рябину, если на его кривых ногах до сортира не дойдёшь.

Так шёл он, и вдруг видит: нарисован на снегу знак. И мало того, что этому знаку не идёт никаго следа, кроме его собственного, ещё и значение его по всей видимости такое, каким в мозгах его и не пахло никогда. В другой раз и отнёс бы он это на счёт известного излишка, только ведь какой там излишек, одно томление. Изображал этот знак ни животное, ни растение, ни чёрную саблю паучей ноги, и даже ни самое страшное, что можно себе представить, - женщину без агрегата. Плохо стало от этого дядьке, ой как нехорошо. Плюнул он в самую середину изображения и ломанулся, не разбирая дороги в белую пустыню.
Сынок ждал папу, ждал и, решив, что искомое вызвало в родителе припадок забвения, отправился на поиски. Так же обломавшись у кабака, пошёл он к преподобному, и у границы вечных снегов наткнулся на папин след. Следопытом там быть не нужно. Человека в такую дыру загонит разве что духовная жажда, поэтому следами склон не изобиловал. Пройдя определённое расстояние, наткнулся сынок на знак и моментально сообразил, что папаша такого не нарисует. Подумал он, напрягся и, преодолев священный трепет, смахнул изображение рукой с поверхности наста. "Это снег" - сказал он себе, разглядывая рваную перчатку. Он шёл по следам отца, зная что тот скоро опомнится и свернёт к намеченой цели, а привычный снег летел ему в лицо и хрустел под ногами.
ЛУШЬ.

Проходи, проходи Бяша. Всё лето тебя не видел. Слушать или пить пришел? Да ты, я гляжу, не один. Милая какая девочка у тебя. Правильно, теперь понимаю, осень, на улице холодно стало.

Раз такая девочка ко мне зашла, раскажу-ка я вам о любви, а то ей маленькой всё другое, небось, скучно.

Так вот, жила в ивняке, возле Ручного ручья, девчонка рыжая. Звали её Лушь. То есть в ивняке хижина была, в ней она и жила. Плела верши да корзины, причём знала, как прутья сплести так, чтобы теченье, сквозь них проходя, рыбу созывало. И вот эта девчонка влюбилась. Было ей тогда тринадцать лет, а грудь уже хоть на блюдо клади, и живот такой, что я бывало мимо ивняка проходя, думал, что веснушки у девчонок от дьявола.

Влюбилась она не как положено. Приехал к нам откуда-то человек в костюме. Всё к отцу ходил сказки записывать и срисовывал коров по пещерам. Лет ему казалось уж под сорок. Стала она ходить за ним, да где тут. У неё всё по утрам ноет, а он ей бред всякий несёт о том, что земля круглая, и луна вокруг неё летает, а солнце вообще на одном месте стоит, и ещё про то, что комары и вши насекомыми называются, а у коровы четыре ноги.

Кстати о луне врал он всё, луна - это морда жирной бабы, которая была до того любопытна, что дошла босая до края земли, забралась на небо, прорубила в нём прорубь, и за всем на земле теперь подглядывает. И если подойти умеючи, то можно спросить у неё о чём хочешь из того, что на земле есть. Она баба болтливая. Учить спрашивать не буду. Я молодой был, и стало мне плохо от того, что Лушь за этим старым хреном ходит, так взял я и спросил у луны, зачем я вообще такой на свет уродился, и что со мной дальше будет. Так она мне такое ответила, что при девушке и повторить стыдно.

А приезжий раскопал пару могил, срисовал всех коров и уехал, отчего у Лушь стали припадки случаться. Бывало сидим с ней на мостках, возле косы, как будто ничего у нас и не было никогда, а она на комаров смотрит, и если я комара, к примеру, прихлопну, то сразу, мол, "Он говорил, что всякий комар живую душу имеет!", а потом в слёзы; бывало и по морде съездит.

Однажды вечером в июне, когда пыль и дым в воздухе, солнце фиолетовое, в общем в самое похотливое время, пошла Лушь в церковь молиться, чтобы Бог ей этого мужика организовал. Я всегда замечал, что чем больше девка на мужиков смотрит, тем чаще в церкви потеет. И вроде было Лушь в храме видение, ангел там или дева какая в белой простыне, но сказали ей, что Бог её любит, и за мужиком дело не станет.

Однако на этом она не успокоилась, видения штука мало надёжная, и как вообше можно доверять человеку, сквозь которого видно? Пошла Лушь к гадалке. Та ей карты бросила и подарила двух куколок из теста, суровой ниткой связанных. Здесь уж было всё весомей, можно даже в руках подержать.

А потом отправилась она за Смешную гать, к колдуну, и я её, дурак, туда провожал. Научил её колдун, что надо делать. Взяла она стакан, положила туда желток яичный, крови месячной налила и бросила на дно монету, которую приезжий в руках держал.

Прошёл год, и вернулся тот человек, а через месяц он и Лушь поженились. И стал тот мужик как все наши, забыл, вроде, все свои слова непонятные. В кабак стал похаживать, с отцом моим подружился. И сначала делал он всё так, будто изголодался, глаза горят, из рук всё валится, короче смех. А потом как-то сразу остыл, постарел и осунулся, а прошло-то со дня свадьбы меньше года. Отец мой говорил, что нализавшись до непотребства, рассказывал ему человек этот, мол, были у него в городе дом и жена с сыном, и что жена эта ему сниться стала, что хочет он её, жену-то.

Лушь жила так, как будто ничего не замечала. Смеялась всё, и всё больше за мужикам своим ходила. Пьяного его домой таскала, работала за него и рассказывала мне она потам, что он в последние дни даже спать с ней перестал.

Короче, кончилось всё тем, что повесился мужик. И записку оставил такую: "Я люблю тебя, Лушь!".

Да, грустная сказка вышла, как я сразу не подумал, ни к чему девочкам такие сказки. Ну да ладно, пойду я вершу ставить, сейчас дождик, а в дождь рыба глупая, лезет куда попало. Ну, засуетились. Я вас что, гоню? Вино вон, в шкафчике, кровать за занавеской, как светать начнёт, вернусь. 

ХРОМОЙ ПЕС САТАНЫ.

Дурак ты, Бяша, кто ж при собаке говорит, что щенков топить собрался... Сам ты ничего не понимаешь, только даром рапак куришь. Знаешь пословицу: "У сатаны все хромые, и жена, и конь, и собака". Так вот, я тебе раскажу, как нечистый охромел, и отчего его собака лапу потеряла.

Сатана, он, как известно, Богу наоборот. Бог он один в трёх лицах, а сатана сам троится. Или, к примеру, у бога ангелы, и девы там разные, святые всегда вместе, и им хорошо. Сатана же собирает своих только раз в год винца повить. А вообще, обожает он на скалу голую хвостатым задом усесться и смотреть в гордыне в даль, чтобы внизу при этом тучи текли, и никого-никого вокруг. Любит сатана одиночество, и не нужны ему ни жена, ни конь, ни собака еще и потому, что совсем одинокий никогда не стареет. Не знаю, как сатану баба окрутила, и кто его бедного конём наказал ,но про собаку слышал.

Пристал к нечистому на улице щенок. Бежит рядом и лает. Сатана бросил ему палку, а сам в ноги; какое ж величие, когда за тобой моська увязалась. А щенок палку поднял и бежит следом, ластится. Озлился нечистый, рубанул щенка, отсёк ему лапу и бросил вместо палки. А щенок сползал, в крови весь, и принёс её сатане, так ему этот хозяин полюбился. Нечистый плюнул от заползшего к нему в грудь добра и пошёл восвояси, мучимый жалостью. Пёс же от него не отстал. То ангелу крылья распотрошит, который в дьявола огненной стрелой метил, то слишком ретивому попу, шпарящему нечистого кропилом, кишки порвет. Но дьявол знай держится, добро в сердце к себе не пускает и гонит щенка.

Тут появился на болотах кузнец. Колдун, конешно, как все кузнецы. А было то время, когда у нас ещё Христа не знали, а значит, и выкуплены кровью его не были. Вот люди в меру своего разумения крутились, дабы к сатане в лапы не попасть. Ворожили как могли. Кузнец же был колдун великий и говорил, что дьяволу копыта попереломает. Дошли слухи о нём до сатаны. Подкрался нечистый и заглянул в окно кузни. А лицо кузнеца пришлось один в один с лицом дьявола, а тот уж так своей беспредельной красотой гордился. К тому ж кузнец мужик был здоровый, а Сатана вида суптильного. Позавидовал Дьявол. И из любви к дешёвым эффектам вломился в кузню и сказал, мол, берегись мужик, приду завтра тебя кончать, дрожи до утра. Мужик же, себе на уме, причитать не стал, а сковал заговорённый капкан поставил у дверей да присыпал табаком, чтоб дьявол заговора но унюхал. Что-то там подумал внутри себя и сочинил без подсказки крестное знамение. По утру сатана в капкан попался, хотел мужик его крестам пришпарить, да тут между ними пёс встал, тот самый, и крест на себя принял. А потом давай кузнеца за зад хватать, так что бежал он до самого моря, где, по преданью, под землю нырнул. Так что после того не мог уже дьявол ни ударить пса, ни прогнать, так как отмечен был тот крестом животворящим. Пришлось взять волкодава в услужение. Вот такой он, Бяша, собачий ум. А у тебя, родной, и жена дура, и лошадь, и собака, вон, гляди, гуся задрала.

КРЕСТ НА ЗАРЕ.

Вот ты, к примеру... И распятье у тебя во всю стену, и весь лоб в синеках, а вера у тебя глупая, как котёнок, и нежная такая же, лежит, нежится на солнышке, а ткни пальцем, сдохнет. И не морщь рожу, ума на ней от этого больше не станет. Лучше послушай, как она, эта ваша вера, у нас на Нижнем озере началась.

Было это в годы рябых рожь и насильного изобилия. Появился тогда в начальниках человечек, который народу быстренько разъяснил, что лучше этого нашего народа на свете нет. И как обычно в таких случаях сначала пахата и жратва от пуза, а потом война. Погнали к нам сюда с юга пленных, и с ними приползли книжки, сказки всякие. Библии появились кое у кого, но ими в основном шкафы подпирали. Я молодой был и дурной, как ты, но в отличие, пить умел, и после третьей кварты мордой в салаты не падал. Да как же не уметь, когда и папаша мой хлебал, как конь, и дед, и, скажу, не глупели от этого, а только мордой синели.

Вот тут-то главное чудо и случилось. На собачьей косе поселился мужик. Бородатый, жирный и чужой. Собачья коса, сам знаешь, место нехорошее. Лягушки там раз в три года кучкуются, стрекоз тоже бывает не продохнуть, и говорят, что там-то и сожрал колдун Йогурт Кислый духа земли после неравной с ним битвы. За каковое дело был тот Йогурт по прошествии семи лет величайшей засухи сожжён, а пеплом его неродючую землю удобрили, отчего наутро дождичек пошёл, и всё так и попёрло. Так вот, поселился подозрительный мужик на собачьей косе, и всё завывал по ночам на тарабарском у костра. Поначалу его не замечали, но однажды папаша мой перебрал, и давай тормошить братву. Мол, у колдунов разные штуки бывают, наподобие рубля неразменного. Сам-то старый в эту дурь не верил, да очень уж колдунов не любил, поскольку сам был умней и хитрей любого колдуна, а не задавался. Собрал папаша всё село и пошёл чародея травить. Побили жирного, но не до смерти, да так ничего с него и не взяли. Папаша же мой сказал всем. что к бородатому сейчас духи отовсюду побегут, поскольку разозлится бородатый, и если такого духа схватить, то можно его к полезному делу пристроить. Расселась братва вокруг дома жилого с холщовыми мешками, а жирный на подворье мастерил что-то. Совсем один. А утрем встал над домом сам собой крест, а на нём жирный висел и бормотал чего-то. Все подошли, а у ног его библия прибита, и на ней поперёк написано: "Иду вслед за учителем!"

Тут-то народ и обомлел. Шутка ли, человек сам себя на крест вздёрнул. Это тебе не повеситься, здесь без помощи туго.

Хорошо после этого крест в людях засел. Библия теперь у каждого есть. Только вот храма на собачьей косе ставить не стали, да и сам подумай, какой к чёрту храм на собачьей-то косе.

Что чудно? Чудно. А если бы вдруг признался я тебе ,что это мы с батей чужому специально муки сочинили и на крест его пристроили тайно, по его же просьбе, и за четверть самогона? Куда ж ты пошёл, родной, пошутил я ,да и не допили... Эх, ушёл человек.
СЧАСТЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК.

Вот что Бяша, ты ко мне больше не ходи. У тебя, когда ты ноешь, на лице плесень какая-то появляется, а ноешь ты всегда, когда выпьешь. Ты иди в церковь. Всегда приятно, проснёшься с утреца, во рту у тебя гниль и затхлость, с чего бы, думаешь. Бог видимо наказал, лишнюю рюмку вчера подсунул. Проснёшся, и в храм. А там хорошо, про баб батюшке расскажешь, кадила понюхаешь, а то и кагора ложечку поднесут. Мудро.

Гляди-ка, улыбнулся. А раз улыбнулся, приступай к делу, разувай уши. Тебе рассказывать хорошо. Ты когда слушаешь, думать не можешь, отвлекаться. И правильно, не думай, от лишних мыслей грыжа случается.

Пришёл как-то к нам в село странный человек. Батюшка мой такого сразу приметил. На одном глазу бельмо. В другом дурь махровая, а морда рябая. Зашёл этот человек в кабак и сразу играть сел за стол, и даже не познакомился ни с кем и не выпил ничего. Братва обиделась, и послали к нему для начала Шестопёра. Был у нас мужик такой. Однажды староста Никон его жену пощупал, так Шестопёр весь дом его, вместе с женой и двенадцатью детьми в озеро отнёс.

Шестопёр сказал пришлому чего-то, а пришлый вежливо так ему ответил и в глаза заглянул. Шестопёр покраснел весь и вернулся молча к столу. Говорит: "Не могу, ребята, глаза у него, как у жены Никона, а она мне каждую ночь является". А пришлый играет себе, и как назло во всём кабаке ни одного шулера. Карта к нему шла на удивленье, но не так, чтоб партнёра напугать, не подряд он выигрывал, но в итоге с полным карманом ушёл.

Батюшка мой к столу пришлого позвал и попросил у кабатчика винца особого, от которого проснёшся утром в овраге голый и помнить ничего не будешь. А тот пьёт хоть бы что. Батюшка думал, думал, с чего бы это, и вдруг заметил, что пришлый, ковыряет зуб веточкой гуты. И что смешно, гута самый страшный яд, а если её с той дурью, что в вино добавляю, смешать, шать, ни гута, ни дурь не подействуют. Тут мой батя всё понял и сказал братве, оставте, мол, этого. Счастливый он. Травить его - только себе шишек.

Стал жить в селе счастливый. Ровно жил, хорошо, везло ему, а зависти ни у кого не было. Жизнь у него так чисто текла, что и рассказывать о ней нечего. Но прошёл год, и вдруг умер Счастливый. И так смешно умер. Сел по нужде в конопле, когда пыль летела, заснул, и откачать не смогли. Отец сразу сказал, что не к добру это. И правда, не прошло недели, началась в селе болезнь. От неё у людей все внутренности в красную кашу превращались, и из ушей лезли со страшной болью. Три дня эта мука длится и убить человека, чтоб не мучался, невозможно, нож в него, как в масло входит, и как-бы человек уже и мёртвый, а всё понимает. Выходит, что опять повезло пришлому.

А болезнь только шестеро пережили, в том числе и мы с папашей. Как оказалось, было от неё лекарство - всегда пьяным быть.
ЖЕСТОКИЙ МАЛЬЧИК.

Скажи-ка мне, Бяша, ты в детстве мышей хвостами связывал? А тараканов камнями бил? Может быть, воробьёв из рогатки... а? Нет? Чем же ты тогда занимался? Рыбу ловил? Та же херня... Есть у меня история по этому поводу.

Случилось так, что была у нас в селе болезнь, и очень мало народу живых осталось. Поэтому все дети оказались на виду, да и взрослые тоже.

Был среди детей мальчик один. Сильно он зверюшек обижал. Бывало, бабки вечером сядут и давай обсуждать: то он котёнку к хвосту паклю привязал, зажёг и запустил бедного в тёмный подпол, то ужа нашинковал, как колбасу, то собаку на крючок от удочки поймал. Однажды видел я, как он лягушке живот вспарывал, было на его лице какое-то такое любопытство, что я чуть не испугался. Не любили этого мальчика, да и на вид он был остроносый, без подбородка, и волосы белёсые какие-то.

Рос он. Лет в пятнадцать зверюшек мучить перестал, видно заметил, что на земле девки есть. А в восемнадцать стал надолго из дому уходить и возвращался усталый.

Отед мой как раз в это время привёл мне мачеху. Мне тогда двадцать было, а ей двадцать пять. Сам понимаешь, в том, что она блядь, я на своей шкуре убедился через неделю. Однако совести папе рога наставить мне не хватило.

Тут началась новая напасть. Стали на дороге между лесом и стеной находить потрошёных девчёнок. Не наших, а тех что из других сёл к нашим парням ходили. И всё не могли убийцу поймать. А что он с девками делал, представить страшно.

И случись тут так, что мачеха наша вдруг возьми и уйди от бати к тому остроносому. Что только нашла? Батя запил пуще прежнего, а через неделю мачеху нашли у стены с кишками наружу, изнасилованную. Тут батя взбесился. Пошёл он к братьям Щуфтикам, своим корешам старым. Щуфтики это те, что по пьяни потом попа за пятки к кресту привязали, а когда их травить всем миром пошли, то после травли полмира только осталось.

Так вот, пошёл он к Щуфтикам и предложил поразвлечься. Типа остроносого кончить напрочь.

Пришли к дому остроносого, а он заперся. Полили, значит, дом керосином, зажгли. Хорошо горело. Тут старший Щуфтик смотрит, а из дыры какой-то в земле остроносый выскочил, ход у него был через подпол. Побежал. Гнали его до самой  скалы, у которой лес, как волосы, на верху. На эту скалу остроносый ловко вскарабкался, так, как и змея не сможет. За ним братья. А батя мой уж поостыл, да и вообще он башкой своей дорожил на редкость.

Не догнали остроносого. Прыгнул он со скалы, с какой-то штукой на спи не, и полетел, очень, знаешь, быстро. Так и улетел совсем.

Что, Бяша, говоришь, сказка плохая, убежал злодей от всех. Да ты не грусти, может он потом грохнулся где, вместе со своими крыльями. И потом, я точно-то ничего не знаю, конечно, но понимаю всю историю чуть не так. Некогда было, выходит, остроносому девок потрошить, раз он крылья сочинял. Думаю, что это Шуфтиков была работа. И отцову бабу - они ,за то что она друга ихнего на какую-до дрянь променяла, обидели. Так сказать, бате в подарок. Думаю, что и отец мой всю эту историю как я понимал, только не любил остроносого, ревновал, да и Щуфтиков побаивался.
БЛОХА.

Ну порадовал ты меня, Бяша. Прям л не знаю, выдрать тебя хорошенько или бабу ещё одну подыскать, чтоб к попу те ходить некогда было. Ты ж ладоном, дура, насквозь провонял. Ладно, так сделаем, всё же я перед батей твоим в долгу. Ты больше звонарём не будешь и к попу без прямой надобности не пойдёшь, а я стану тебе аккуратно жалованье звонарское платить.

Ты пойми, дурья башка, здесь у нас ни зла, ни добра нету. Вот как был бы ты иноком, в келье заперся, и просидел бы там года три, без девок и без солнышка, тут бы тебе и зло открылось, потому что искушения кругом, к солнышку хочется, а нельзя никак, ибо обет. А вот если бы ты искушения те поборол, то и добро бы тебе далось, небось замечал, что когда совсем хреново, вдруг хорошо делается, так вот это и есть божья благодать. Это как на войне. А тебе - битюгу один закон должен быть - подальше от начальства, поближе к жратве, иначе, как поп наш, прыщами пойдёшь.

С отцом моим через это же смурь случилась. Батя говорил всегда, что в мире живём мы, как в лесу, и кроме леса того ничего не знаем, леса нам не победить и не понять никак. Но то что мох к северу растет, и комары в плохих местах штопором стоят, любой запомнить может, так что таращь глаза, топай вперёд, и про спасения всякие думать забудь, потому как непонятно, отчего спасаться, да и вялыми людей надежда делает.

Снюхался папа мой с попом, молодым, как наш теперешний. И поп этот ему, грамотный видать был, сказал, что мир, он такой, каким мы его видим. На что, сам понимаешь, батя возразить не смог ничего, так как всю жизнь на этом и стоял. После чего прибавил поп, что если твёрдо знать, что мир этот простой, то таким он и станет. Снизу дьявол будет, злой и слабый, сверху бог, сильный и благостный, а ты вроде как срок испытательный имеешь, и если станешь себя вести хорошо, так к богу пойдёшь, и будут там тебя лелеять и кормить на халяву. Тут папаша мой тоже вроде как согласился, потому что считал свинское счастье   единственным возможным. Батя мой христьянил был, да и к становлению веры приложил руку в некотором роде, однако таковая заляпуха в голову ему раньше не забредала. Он вообще веры тупой да оголтелой сторонился. И тут на тебе, выходит что путь этот самый прямой, что папаша мой уже шестой десяток по лесу бродит, а попы и иже с ними напрямик к благодати чешут.

Задумался отеп. А он думал когда, не пить не мог. И таковое размышление длилось у него четырнадцать дён. И до чего бывало вечерами старый хрен не додумывался. То на крышу залезет и на луну писает, то в погребе мышат живыми ест, то просто в лужу ляжет и думает. А феня эта хитрая, как в горле кость - ни внутрь, ни наружу.

А у попа, который в лоб отцу гвоздя забил, давно другие заботы.

Поселилась под иконой святого Бурмы блоха. И каждый вечер выползает из под неё и ну круги вокруг иконы нарезать. А под вечер обратно пряталась.

Поп же грамотный был, аж противно, кстати за то его Шуфтики потом и пощупали, у них, у Шуфтиков изжога какая-то была на грамотных. Он блоху эту рассчитал, когда выползает, когда прячется, сколько кругов делает. И в итоге число у него вышло самое нехорошее, одно слово - чёрта число.

А папа мой возьми тогда и зайди к преподобному. А тот ему: "Вот,мол, - Блоха". Батя мой же, не долго размыслив, он тогда думать только об одном мог, гвоздь во лбу у него сидел, говорит: "Давай задавим". Ну приняли для храбрости, и папа мой к ногтю,  значит, насекомую.

Приходит домой довольный. "Сын, - кричит, - давай чарку, отец благое дело совершил, блоху придушил!". Подношу ему, а он мне: "Почему  это в рюмке муха? Заменить надо!" Я посмотрел, нет никакой мухи, но спорить не стал, заменил. А он мне: "Что ж ты, - говорит, - продукт расходуешь, вон опять муха". Я снова поменял. И так раз пять. На последний раз закричал он на меня: "Что ты за дурак-то, чистой водки налить не можешь!". Вскочил на ноги и хотел меня стаканам припечатать. "Раздавлю, - орёт, - своё отродье, как ту блоху". Но нельзя было отцу резко вставать. Крови у него много было, отчего часто стеклянные мошки в глазах ходили. Произошёл с ним удар. Упал он, весь багровый, и всё. Так стакана мне и не пришлось отведать.

Блоха же наутро опять из-под иконы вышла, и ну круги делать. Поп подивился и послал запрос в главный храм. Ответ ему оттуда пришёл, что блоху никак не трогать, так как есть она святая блоха, посланная господом испытать веру святого Бурмы. Что при жизни оного, кусала она его сорок лет подряд, а он из большой любви к живым тварям так её и не обидел до самой смерти и был это подвиг духовный. И что не нам сиволапым её задавить. А число, так что число? Числом Бога не меряют. К Богу одна дорога - вера.

Такая была отца моего смерть. Смерть она, Бяша, всегда  блоха. Один её по ошибке не задавит, другой по той же ошибке придушит. Всё равно до смерти зажрёт. Всё по ошибке будет. А от чего. От большого к той блохе почтения.